Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 58)
Меч пропел стальную песнь у лица, груди, рук, торса Сола, легко переходя от одной ката к другой, ни разу не коснувшись тела. Наконец острие уперлось ему в грудину, на волосок от второй пуговицы мягкой клетчатой рубашки.
– Тюдан-но-камаэ, – прошептала она, и меч стал каналом между ними, проводником сексуального электричества.
Ее грудь вздымалась, но рука с мечом чудесным образом оставалась незыблемой. Она посмотрела в глаза гостю и почувствовала, что от сексуального напряжения вот-вот самоуничтожится, превратится в ослепительную вспышку, бесшумный взрыв.
– Кажется, кофе готов, – произнес Сол.
Энья поклонилась, вложила меч в ножны и вернула его на место рядом с тати.
Сол не попытался с ней переспать. Он уехал сквозь моросящий дождь и конусы влажного желтого уличного света в своей анонимной тевтонской машине. Она наблюдала через щелочку в жалюзи. Потом лежала на кровати с виски и Пятой симфонией Сибелиуса в стереосистеме, чувствуя себя огромной и изнуренной; трепеща на границе между немыслимой осознанностью и экстатическим самозабвением, где светодиоды музыкального центра превратились в воображаемые навигационные огни колоссальных звездолетов. В ее детских воспоминаниях было много таких священных, непостижимых моментов: когда она смотрела из окна спальни на серебристый дождь метеорного потока, Орионид; когда гуляла на закате по пляжу с собаками, Шейном и Пэдди; серые субботние утра, темные ноябрьские вечера, запах сосен, оркестровое исполнение «Первого Рождества» Воана-Уильямса [130]. Мама в таких случаях говорила, что она «собирает облака», и это было очень точно подмечено.
Он выглядел… фантастически.
И она тоже.
Мечи, напоенные сексуальным символизмом, породили в багровой глубине за пупком пульсацию, которую Энья считала невидимой, но на самом деле та была равнозначна огненной надписи на лбу.
Энья влюбилась.
Она, конечно, это отрицала.
Но Джейпи читал знаки. Джуди-Энджел из отдела по работе с клиентами прочитала знаки и захотела узнать под заговорщический рев сушилки для рук в дамской комнате, кто же ОН. Святоша Федра, поздравляя ее с особо успешной кампанией для «Дейри-Крест Кримериз», увидела признаки. Скотина Оскар – тоже. Даже миссис О’Вералл.
И ее сенсей в додзё.
– Меч может быть фаллическим символом, но это не значит, что им можно орудовать как членом, – сказал он. Энья, возбужденная и вспотевшая после боя, села в позу сэйдза и поклонилась партнеру, стараясь не краснеть. – Путь меча заключается в том, чтобы контролировать энергию, а не распылять ее повсюду, как воду из пожарного шланга.
Дальше всего на восток сенсей забрался, когда участвовал в чемпионате Европы в Бельгии. Дзенским коанам он предпочитал безыскусные формулировки.
Энья вышла из додзё последней. Когда она ехала по Эсперанса-стрит, уже стемнело и зажглись желтые уличные фонари. Она завела машину в проулок; в последнее время участились случаи битья окон и кражи стереосистем. Обветшалый гараж мистера Антробуса, где в перерывах между загадочными утренними экскурсиями стоял черный велосипед «Феникс», обеспечивал хоть какую-то безопасность. Энья проверила висячий замок, задвинула ржавый засов и собралась поднять с земли сумку с мечами. Замерла. Ее встревожило ощущение присутствия, которое невозможно было приписать собаке, кошке, крысе, летучей мыши или любому другому существу, которое могло бы бродяжничать ночью на законных основаниях.
– Эй?
Тени у калитки в сад мистера Антробуса располагались как-то непривычно.
– Эй?
Она немного подождала, и… ничего не случилось.
– Воображе-е-е-е-енье, – пропела она, взвалив груз на плечо, и принялась нащупывать грохочущую задвижку. – Воображе-е-е-е…[131]
Тени у калитки зашевелились.
Зубы – каждый длиной с ее палец – клацнули у самого носа, словно капкан. Клыки, когти, раздувающиеся ноздри, шерсть дыбом, горящие глаза. От чистейшего шока она распласталась лицом вверх поперек проулка, среди ржавых жестянок из-под сладкой кукурузы и смятых пакетов из-под молока.
Нечто выпрямилось во весь рост и с ужасающей легкостью перешагнуло через калитку мистера Антробуса в переулок.
Нечто трехголовое.
Три головы. Собачьи головы. Ротвейлер, доберман, питбультерьер. Но шла тварь прямо, как человек: гибрид Цербера и Минотавра. Энья отползла от него в мусор, в кучу хлама, и прижалась к выбеленному кислотными дождями частному забору. Пальцы ее правой руки сомкнулись на кожаной хабаки длинного меча.
Церберотавр сделал шаг вперед, собачьи головы злобно ворчали и клацали челюстями.
Пальцы ее левой руки коснулись ножен короткого меча.
Она хотела бы вообразить себя в роли Справедливой мстительницы (Эммы Пил [132] в черном кожаном трико, подсказали детские воспоминания об увиденном в кино), но то, что она предприняла, было чистым рефлексом, выработавшимся за годы следования по Пути меча. Присев в тени мифического отродья, она стряхнула ножны с мечей. Не было времени на размышления о тонкостях этикета. Башка ротвейлера метнулась, целя в горло. Энья встретила ее отчаянным взмахом катаны. Аккуратно отрубленная голова покатилась по изрытой колеями грязи, разбрызгивая голубой ихор.
Чистейшее из духовных начал – инстинкт. Чистейшая разновидность боя – та, в которой нет ни концепции, ни стратегии; ее стратегия заключается в отсутствии стратегии. Церберотавр дрогнул, ошеломленный неожиданным сопротивлением. Энья снова нанесла удар. Тварь отпрянула в последний момент – кончик катаны сбрил усы с морды питбуля. Вновь обретя самообладание, существо опять ринулось на врага. Окаймленный живой изгородью проулок наполнился его рычанием, чваканьем и паническими ругательствами Эньи. Продолжая отбиваться мечами, она отступала к выходу на улицу, к свету, людям и машинам. Состязание изначально было неравным. Мышцы и клыки, пусть даже волшебные, не могли соперничать со сталью Мурасамы. В нескольких метрах от улицы она плавным, словно текучая вода, ударом отправила последнюю голову – питбуля – во тьму. Обезглавленная тварь беспомощно воздела лапы к фонарям и рухнула, словно подорванный небоскреб. Энья ждала, тяжело дыша, дрожа от потрясения и напряжения, держа мечи наготове, ожидая врагов «с восьми сторон света» [133]. Она ждала. Ждала.
Ждала.
Шагнула вперед, чтобы проскользнуть мимо, по проулку в сад. («Господи, что с
Энья побежала.
Белый итальянский хетчбэк остановился у въезда в проулок. Открылась пассажирская дверь. Водитель, безликая фигура в грязно-белом худи с тибетской мандалой на груди, крикнул:
– Садись!
Голос принадлежал мужчине, хотя она не могла разглядеть черты лица под надвинутым капюшоном.
– Да прыгай наконец в машину, мать твою! Он начинает регенерировать.
Не в силах придумать ничего более разумного, она села в белый итальянский хетчбэк. Дверь еще толком не закрылась, а водитель уже газанул, театрально пустив дым из-под радиальных шин.
– Хорошо управляешься с мечами. Они не ждали сопротивления. Но в следующий раз будут готовы. Ползи быстрее, мать твою! – Водитель нажал на клаксон, объезжая древний «форд» в пятнах серой грунтовки, чуть не заглохший на светофоре. – Они регенерируют. Чтобы их остановить, понадобится нечто большее, чем мечи. К счастью, ты нанесла достаточно сильный урон и потребуется довольно много времени, чтобы оно вернулось в виде нового проявления, но оно вернется. Бьюсь об заклад. Будем надеяться, что мы успеем тебя в достаточной степени обучить, чтобы в следующий раз ты была готова.
– Слушай, чувак…
– Нимрод. Тот самый. Охотник [134]. А ты, выходит, жертва охоты.
Белый итальянский хетчбэк остановился на красный свет так резко, что Энья стукнулась лбом о солнцезащитный козырек.
– Пристегиваться надо, – заметил водитель, барабаня пальцами по рулю. – Ну давай, давай, переключайся…
Ощутив роковую искру любопытства, Энья воспользовалась моментом и в лучах светофора протянула руку, чтобы сдернуть капюшон грязно-белого худи.
Лицо – а точнее, голова – ее спасителя представляла собой изгиб из костей и плоти, полумесяц, лунный лик. Она схватилась за дверную ручку, тщетно подергала. Луноликий нажал на кнопку центрального замка. Он снова натянул капюшон под досадливые гудки машин, собравшихся позади.
– Прости, прости, прости, прости… – зашептала Энья, а человек с лунообразным лицом резко переключил скорость, и «фиат» проскочил перекресток за миг до того, как опять включился красный свет.
– Не суть важно. Проехали. Лучше бы ты узнала об этом, когда была готова, но рано или поздно тебе пришлось бы узнать. Я на твоей стороне, честное слово. Я твой союзник. – Машина покинула главные улицы с фонарями, неоновыми рекламами и гирляндами на ветвях деревьев, въехала в унылый район с пострадавшими от рецессии видеотеками, облезлыми афишами концертов давно распавшихся групп и муниципальным жильем. – Он ведь сказал тебе про врагов и союзников.
– Мы говорим про доктора Рука.
– Да. Про него. Я – точнее, мы – твои союзники.
– А то существо было, если я правильно улавливаю нить разговора, врагом?
– В яблочко. Фагус. Кое-кто из них хороший, есть нейтральные, большинство плохие. Ну, может, не плохие. Скажем так, их волнуют вещи, недоступные пониманию людей.