Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 59)

– А ты, выходит, из числа хороших?

– Блин, нет. Мы не фагусы. Мы люди. Большую часть времени. Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь? [135]

– «Венецианский купец»?

– Он самый. Отлично. Можешь выходить, мы приехали. – Белый «фиат» свернул на мощеную улочку, которая вела во дворик, наполовину заполненный массивными мусорками из оцинкованной стали. Воняло гниющей капустой и чесноком. Человек с лицом-полумесяцем осторожно опустил ключи в водосточную решетку. – Не хочу, чтобы ее кто-нибудь другой угнал.

– Я что же, рисковала своей шкурой в угнанной тачке?

– Я ее позаимствовал. Скоммуниздил. Собственность есть кража [136] и т. д. и т. п. Я могу забраться в почти любую тачку максимум за десять секунд. Ну все, идем. Через пару часов начнет светать.

Их было шестеро – Луноликий, Лами, Сумокрошка, Пальчики, Виолончель и Вольфвер. Все вместе они звались Детьми Полуночи, в честь нашумевшего романа в жанре магического реализма.[137] Пальчики, как сообщили Энье, была заядлой читательницей. Они обитали в груде картонных коробок из-под стиральных машин и сушилок, с крышей из пластиковых мешков для мусора, под последней аркой железнодорожного виадука с кирпичным сводом. По ночам грузовые составы, идущие через границу, тяжело грохотали над головой, стряхивая капли воды с маленьких кальцитовых сталактитов, которые выросли на швах кирпичной кладки. Их костер едва тлел; они утверждали, что это мера предосторожности, ведь от любой искры мог вспыхнуть легковоспламеняющийся поселок из картонных переходов и обитых пластиком гнездышек. Но Энья заподозрила, что Дети Полуночи просто хотят скрыть свое присутствие и внешность от прочих ночных обитателей.

Луноликий был главарем, парламентером, угонщиком – тем, кому в силу особенностей уродства было проще всего покидать ночной поселок.

Лами была очень хорошенькой девушкой лет двадцати. Энья никак не могла понять природу ее уродства, пока не всколыхнулись тени среди картонных лачуг – и в тот момент стало заметно, что от двенадцатого ребра вниз вьется змеиный хвост телесного цвета. Болтая о всякой ерунде, Лами варила кофе на походной газовой плитке. На ней была обрезанная футболка с надписью «СанМед Капо Бланко» и джинсовый жакетик, увешанный бижутерией. Серебряные браслеты тихонько позвякивали на запястьях, пока она занималась напитком.

Сумокрошка, возможно, когда-то был мужчиной. Наверное. Теперь он выглядел как огромный пузырь жира и, сидя на корточках у костра, обнаженный, покрытый потом, был выше Эньи, которая стояла. Крошечные ручки, как у жертвы талидомида [138], болтались без толку; да, он и в самом деле напоминал искусственно выведенный гибрид борца сумо и голубоглазого младенца.

У Пальчиков было тело женщины. На месте головы – гигантский кулак. Когда их с Эньей представили друг другу, пальцы разжались и продемонстрировали два круглых голубых глаза в центре ладони. Два моргающих глаза с ресницами. И все. Пальчики дышала через трахеотомический разрез на горле, хлопающий складками кожи.

– Лами училась на врача, – объяснил Луноликий, хотя это было так себе объяснение.

Из всех шестерых уродства Виолончели были самыми ужасающими. Какая бы преобразующая сила ни коснулась остальных, его (или ее – биологический пол смело` волной трансформации) она превратила в самую настоящую виолончель из человеческой плоти, с предплечьем вместо грифа, кистью руки вместо колковой коробки и голосовыми связками, натянутыми вместо струн. Дыхание вырывалось через эфы [139]; струны гудели и шептали, наполняя застоявшийся воздух под виадуком звуками, отдаленно похожими на человеческую речь.

Казалось, Вольфвер меньше всех пострадала от перемен: лунно-бледная зеленоглазая девочка сидела на корточках у костра, завернувшись в одеяло, ни с кем не говорила, не поднимала глаз, шевелилась лишь изредка, чтобы лизнуть живот или подмышки. А потом Луноликий объяснил, что до трансформации она была его собакой. Теперь из нее вышел оборотень наоборот: днем собака, ночью человек с самосознанием и интеллектом собаки. На самом деле все ужасные уродства Детей Полуночи были разновидностями ликантропии – днем они были юношами, девушками, собаками, кое-как обустроившими свою жизнь на задворках общества посредством угона машин, воровства в магазинах, мелких краж со взломом, торговли дурью. Когда солнце исчезало за сортировочной станцией, их облик менялся на полуночный.

– Не путай женщину, – сказал тот, кого звали Сумокрошка, и его щеки затряслись, как студень. – Все это не имеет смысла без архива.

Лами кивнула. Пальчики что-то прошипела через дыхательное отверстие. Струны Виолончели как будто вздохнули в знак согласия. Луноликий вытащил из тайника за неплотно сидящими в стене виадука кирпичами синий портфельчик на молнии с какими-то документами и вручил Энье поверх тлеющих углей. Желтые картотечные папки, конверты, разрозненные листочки на скрепках. Дети Полуночи сидели и пили кофе из своих кружек с черными кошками, пока Энья просматривала содержимое тайника. Пальчики поднесла кружку к губам безрукого Сумокрошки.

– Так вот о чем упомянул доктор Рук на видеокассете.

– Нам было поручено сберечь архив, – подтвердил Луноликий. – После убийства мы забрали материал, согласно инструкции.

– Значит, вы подожгли дом.

– Нет. Это они. Они надеялись уничтожить архив и тем самым обезопасить себя.

– Фагусы?

– Некоторые из них.

– Пусть прочитает, – сказал Сумокрошка. – До той поры она ничего не сможет понять.

Лами передавала вокруг костра косячки. Сумокрошка и Пальчики разделили один на двоих; он курил, касаясь губами, она – отверстием в трахее.

Выбирай наугад. Доверься откровению, впусти в себя Святой Дух. Энья вытащила из пластикового портфельчика один из конвертов, начала читать. На заднем плане звучало радио, подключенное к автомобильному аккумулятору, – ночная волна, старые и любимые песни, те самые, от которых настроение становится лучше, если мистер диджей выбирает их для эфира.

Мигмус можно рассматривать не столько как место, нечто пространственно-временное, некую квазиевклидову геометрическую область, но как состояние. Концепция хорошо знакома современной квантовой физике, в которой время – не динамический процесс, а последовательность возвратных состояний, сосуществующих вечно. Такой образ мыслей освобождает нас от наших, по сути, линейных представлений о времени, согласно которым прошлое, настоящее и будущее, словно костяшки счет, скользят по бесконечно длинной спице. Он позволяет нам видеть прошлое и будущее как состояния, а то, что мы называем «настоящим», – как переходную зону между этими двумя состояниями. В качестве аналогии выступает узкая часть песочных часов, благодаря которой неупорядоченным потенциальным событиям будущего придается порядок и кажущаяся последовательность благодаря узкому месту, прежде чем они снова перейдут в беспорядочность и безвременье. Как в будущем, так и в прошлом все события существуют разом, вечно и вне времени. Прошлое есть прошлое, и неважно, прошел ли миллион лет или миллисекунда. Все это одинаково недоступно – все, что должно случиться, находится в будущем, будь то следующая минута или следующее тысячелетие.

Но как же тогда получается, что мы воспринимаем упорядоченный поток событий из будущего состояния в прошлое? Почему, дабы не быть голословным, за вторником 8 октября 1958 года не следует пятница 9 ноября 1989 года или понедельник 10 июня 663 года? Я чувствую, ответ кроется в слове «воспринимать». Безусловно, и будущее, и прошлое как состояния, потенциальные области, содержатся в настоящем: все возможные события ожидают выбора и в математическом смысле одинаково вероятны. Что же отбирает эти события, вынуждая их дефилировать перед нашим внутренним взором во временном порядке, который мы понимаем, то есть от будущего к настоящему и прошлому? Вероятно, не что иное, как человеческое сознание. Сознание как таковое может быть всего лишь завесой, которая отделяет будущее от настоящего и прошлого, отсекает непостижимую анархию всех возможных событий и сводит ее к знакомому нам линейному ощущению времени.

Таким образом, если настоящее является функцией нашего сознания, то и прошлое должно быть в некотором смысле плодом нашего воображения. Выбирая порядок событий, мы выбираем и очередность их перехода между состояниями, из настоящего в прошлое.

Общим для всех народов является понятие времени-вне-времени: Время сновидений, Золотой век, Гиннунгагап [140] – состояние безвременья и неизменности, которое длится (если можно говорить «длится» в контексте того, что, по сути, ко времени не привязано) вечно или могло бы длиться вечно, не случись некое событие – как правило, сотворение человечества, вследствие чего человеческое сознание спровоцировало изменение в неизменности, задействовав концепцию стрелы времени.

(Приписано ниже, тонким и жестким – 3H – карандашом)

…если допустить, что миф-сознание предшествует хроносознанию, то наши далекие предки не были разумными в том смысле, как мы это понимаем. Они воспринимали вселенную напрямую, и в тот период боги, их грядущие ипостаси, до поры обретающиеся в потенциальном пространстве будущих событий, ступали по земле в буквальном смысле.