Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 57)
– Обломки кораблекрушения.
– Знаешь, в определенном возрасте доходит, почему вопросы бесполезны. Почему это? Почему то? А потому что. Вот и весь ответ. Потому что. Я часами смотрела на себя в зеркало, вглядывалась в свое отражение с помощью увеличительного стекла в надежде однажды увидеть себя там, в тех долинах, в лесах – такую, какой я была до того, как она швырнула меня сквозь границу в этот мир.
– Ты их убила?
– Мы не все твои враги, госпожа. И не все из нас – твои союзники. Некоторые просто… такие, какие есть. Кое-кто неплохо устроился в этом мире. А я ничего вокруг не вижу, кроме улиц, мужчин, больших машин… вот это все, господи… Отправь меня обратно. Ты можешь. Ты бы именно так поступила, если бы не сомневалась, что их убила я. Хватит канителиться.
Энье недостает решимости. Она видит свой обнаженный меч, лежащий на кровати, видит бескомпромиссную остроту обоюдоострого клинка.
– Ты же ради этого пришла. Давай приступай.
Проститутка берет наладонник Эньи, смотрит на него, как будто в ожидании чуда.
– Если не ты, тогда кто?
– Нас много, госпожа. Все разные. Мы не все знаем друг друга. Есть один, кто знает… он такой, уникальный.
– Кто?
– Аргус [129]. Так он себя называет. Я никогда не встречалась с ним, но чувствовала, что он наблюдает. В этом его суть. Он должен знать.
– Как я могу его найти?
– Так же, как меня, госпожа. Ну давай. Сделай это.
Серые линии переплетаются на маленьком экране. Обнаженная девушка берет многоканальный разъем. Открывает рот. Улыбается.
Вставляет разъем в рот.
Энья не смотрит на нее, когда нажимает Enter.
И унылая, холодная комната на чердаке становится пустой.
(Вскоре после падения империи Каменная Садовия престарелый спрингер-спаниель цвета печенки и сливок Шейн (которого в щенячьем возрасте Энья переехала на своем трехколесном велосипеде, и с той поры он хромал, как Ричард III) отправился в свое последнее путешествие на смотровой стол к ветеринару. Его внезапные, неожиданные приседания и бесплодные усилия были забавными, хотя и сбивающими с толку, в саду или на прогулках; когда то же самое случилось перед гостями посреди ковра в гостиной, и не один-два, а семь раз, доктору Курту Морроу, выпускнику Королевского ветеринарного колледжа, пришлось осуществить экстренную вечернюю операцию.
– Это сердце, – сказал он.
Симптомом сердечного заболевания может быть поза игрока в боулинг? Да, такое случается. И вдруг доктор Морроу спросил ее мать, не хотела бы она побыть рядом, пока он избавит бедолагу от страданий, и ее мать застыла как громом пораженная, не в силах даже заплакать, и Энья вдруг сказала, что все сделает сама. Кто-то должен быть с ним. Можно? Она сидела у стола с прорезиненной столешницей и держала лапу Шейна, пока доктор Морроу опорожнял шприц, и она не ощутила момента, когда лапа превратилась из живой в мертвую.
Похоже, но не совсем. Нет; она вспоминает мертвую собаку на столе и то, как держала ее за лапу, потому что кто-то должен был держать – на самом деле сейчас все не так.)
(Однажды сине-желтым январским днем, когда Энья была совсем маленькой, – до того как
Они приостановили бойню, чтобы высмеять малявку:
«Дурочка, ты разве не знаешь, что оно уже мертвое!»
Вот так просто. Уже мертвое. И разве кого-то волнует невыразимая жестокость.)
Энья представляет себе, какое зрелище ждет Сола, когда он откроет дверь. Истощенная, мрачная, окутанная тенями, окруженная призраками: словно побывала в аду и той же ночью вернулась, говорит Сол, преодолев первоначальную растерянность при виде гостьи, явившейся к его порогу в глубокой ночи. Почти угадал, думает она.
Энья спрашивает, можно ли войти.
Входи, входи, пожалуйста, входи, говорит Сол. Господи, ты ужасно выглядишь.
Она знает, что выглядит ужасно. А чувствует себя еще хуже. Глубоко внутри, в душе, поток ее энергии ци загрязнен. Последние микрограммы шехины, циркулирующие в крови, ощущаются как хлопья пепла. Она знает, что приходить сюда опасно. Знает, что мечи, наладонник и таблетки шехины в машине и что он обязательно задаст вопросы, но он ей нужен, ей нужно его присутствие, его жизнь, его свет, его тепло и энергия, чтобы заново разжечь костер внутри. Она обнимает его, притягивает и зарывается в его геологический рельеф. Впервые за долгое время она чувствует, что исцеляется.
К его приходу она пропылесосила квартиру, разложила в ванной маленькие индивидуальные мыла в форме ракушек, отполировала латунь, полчаса промучилась над тем, что должно быть на ней надето, когда она небрежно откроет дверь. Маленькое черное платье. Оно никогда раньше не подводило. С берберскими серебряными серьгами.
Он пришел точно в назначенный час.
Энья добавила это к списку вещей, которые ей нравились в Соле Мартленде. Пунктуальность. Позже она станет просто еще одним пунктом в списке из тысячи тысяч поводов для раздражения, которые разлучат их. Но не сейчас.
На нем были потертые джинсы с дырками на коленях, потрепанные мартенсы и клетчатая рубашка, после многочисленных стирок ставшая мягкой и нежной, как поцелуй. Шевелюра зачесана назад и похожа на волну, которая образуется у носа эсминца, когда тот рассекает морскую гладь.
Он выглядел, подумала Энья, фантастически. (Тогда-то она и поняла, что все завертелось.) Но его облик не очень-то соответствовал ужину в ресторане.
В своем безымянном немецком автомобиле он повез ее по темнеющим улицам (Энья начала переживать, что маленькое черное платье с берберскими серьгами – перебор; ей не хотелось, чтобы ее приняли за шлюху) за город, на проселочную дорогу, которая шла вдоль фонарей, обозначающих границу аэропорта. При свете желтых огней взлетно-посадочной полосы Сол выгрузил содержимое переносного холодильника. Они сидели вместе на капоте безымянного немецкого автомобиля, пили из одноразовых стаканчиков игристое из супермаркета, и Энья в своем маленьком черном платье и берберских серьгах могла бы сказать, что пикник вблизи аэропорта – не то, о чем она подумала, когда приняла приглашение мистера Сола Мартленда поужинать, но тут какой-то «боинг» начал с жутким гулом сбрасывать скорость, снижаясь к знакам на полосе. Она в жизни не слышала таких громких звуков. Всепоглощающий рев заполнил вселенную. Визг турбореактивных двигателей извлек все ее темные, скрытые эмоции, всё ее разочарование и тихое отчаяние, превратил их в один долгий катарсический вопль в ответ самолету. Огни на брюхе «боинга» пронеслись над машиной, шасси показались опасно близкими… А потом он скрылся из вида и глухо приземлился на исчерканный следами шин асфальт где-то по ту сторону огней.
– Господи! – закричала она. – Господи боже! Это было потрясающе!
– А вот еще один, – показал в небо Сол, и, когда самолет пролетел над ними, огромный, словно падающая луна, они закричали и извергли все свое разочарование бытием человека в городе, в обществе, среди других людей, от которых сплошное расстройство, передали чувства грохоту двигателей. В свете посадочных огней низколетящего самолета они рассмеялись, подняли пластиковые бокалы, а потом швырнули их пустыми оземь.
Конечно, она предложила Солу кофе у себя дома. Конечно, Сол согласился.
Она занималась «Мистером кофе» (подарок из последней поездки Джейпи в Нью-Йорк – он не нашел ничего более американского) и краем глаза наблюдала, как Сол исследует квартиру: присаживается на корточки, чтобы провести пальцем по твердым акриловым корешкам компакт-дисков, клонит голову набок, чтобы прочитать названия книг, берет в руки ее китайские горшочки и керамические вазочки сацума, чтобы проверить, настоящие ли печати стоят на донышке.
«Мистер кофе» не подвел, и аромат поплыл из столовой в гостиную.
– Это твое?
Он держал катану перед собой обеими руками. Меч-компаньон покоился на деревянной подставке. Сол попытался вытащить клинок из ножен.
– Нет. Не надо… – В два шага она оказалась рядом и забрала оружие из его рук. – Есть два способа обнажить меч – правильный и неправильный. Сайя – та часть ножен, которая прикрывает якибу, режущую кромку, должна быть сверху. Обхвати сайя левой рукой, так, чтобы цуба, гарда, была в центре тела, в даньтяне. Большой палец левой руки надежно упирается в цубу. А теперь вдыхаем… и вытаскиваем, с достоинством и уважением.
Она опустила меч, держа его в правой руке, приняв стойку ваки-камаэ.
– Где ты всему этому научилась? – спросил Сол.
– В университете. Я всегда интересовалась Японией и японской культурой.
– И каков сейчас курс йены?
– Ха-ха. Как только появилась возможность, я занялась кендо; в университете хорошее додзё. Теперь хожу в частный зал. Сперва занятия с бамбуковыми мечами, и лишь потом, если сенсей решит, что ты достоин, можно переходить к катане. Мастерство в том, чтобы остановить меч непосредственно перед тем, как он порежет врага. Итак. Нихон-ме. Санбон-ме. Ёнхон-ме. Гохон-ме. Роппон-ме. Нанахон-ме.