Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 51)
– Кажется, Каменные сады сами нашептывают истории, – призналась она бабушке.
Была дождливая среда во время рождественских каникул, почти семилетний Юэн терзал пианино в трех комнатах от них. Бабушка Макколл с видом невозмутимым и почти блаженным сидела за рабочим столом над набросками обложки к Симфонии № 5 Сибелиуса. После жестких, грязных, красивых рисунков для коллекционного издания «Улисса» в кожаном переплете она прославилась как «анфан террибль» ирландской иллюстрации – один критик называл ее визуальную интерпретацию откровенного солилоквия Молли Блум [123] «жестокой, непристойной насмешкой над десятью веками книжной иллюстрации, начиная с Келлской книги и до наших дней», – хотя наибольшую известность бабушке принесла серия детских книг про мисс Минивер Маус, опубликованная под фамилией Френч. Когда пошли слухи, что Лорел Френч из детского отдела – это Джессика Макколл, которая нарисовала
– Мне не нужно ничего придумывать, оно уже существует, где-то записано, а я просто разыгрываю сценки. Чушь какая-то, да?
Бабушка Джессика отвернулась от лужи света, которую проливала на стол для рисования латунная лампа с лебединой шеей, чтобы приготовить чаю с «венскими» печеньями на двоих.
– Как будто все, что может случиться, уже случилось, а все, что уже случилось, случилось лишь потому, что должно было случиться.
Почти двенадцатилетняя Энья потягивала чай, и ее пальцы были липкими от желтой помадки.
– Знаешь, что мне нравится? То, что я чувствую себя в безопасности. Под опекой. Как будто за мной наблюдает некто – он все понимает, одобряет и хотел бы присоединиться, но по какой-то причине не может.
Бабушка Джессика подошла к французскому окну, чтобы задернуть занавеску. Она ненадолго замерла, держась за шнур от шторы и рассматривая свой сад, в котором быстро угасал короткий декабрьский день.
– Я знаю, почему ты все это строишь. Потому что оно настоящее. Там воплощается то, что происходит в твоей голове. Так ты можешь всё увидеть.
Полуулыбка, манящий палец – бабушка подозвала Энью к окну. В сгущающихся тенях под деревьями замерли двое, сами почти тени: коротышка и долговязый. Словно два пугала на деревянном кресте. Энья поняла, что именно они следят за ней и хранят живую историю ее Каменной Садовии. Бабушка и внучка стояли за решетчатым окном и наблюдали, пока от земли не поднялась мгла и не укрыла две фигуры, растворив их в себе. Поразительное чувство прикосновения к самому краю чего-то мистического, огромного, нахлынуло из сада и захлестнуло дом.
– Кто они такие?
Она увидела на бабушкиных щеках слезы.
Империя Каменная Садовия, которая могла бы просуществовать тысячу лет, пополняя свою историю одним великим свершением за другим, погибла менее чем через неделю: ее уничтожило цунами полового созревания.
Сол высокий, но этого не видно, потому что он сидит. Сол сильный, но это понятно, лишь если увидеть его обнаженным. У Сола не лицо, а некая форма рельефа. У него длинные черные волосы с едва заметной проседью. Он зачесывает их назад и мажет гелем, а если не встречается с клиентами, заплетает в косичку. Сол – стряпчий, то есть представитель той юридической профессии, которая делает всю работу, но не может снискать славу. Последняя зарезервирована для другой категории – барристеров в мантиях и париках. Ожидая двойной эспрессо в ресторане с чудовищно высокими ценами и до нелепости маленькими порциями, он рассказывает ей о том, как суд рассматривал дело о недееспособности некоей дамы, убежденной, что она не миссис Мэрион Хоуи с Кинкора-роуд, Клонтарф, но миссис Элвис Пресли, соблазненная, забеременевшая и тайно вступившая в брак в методистской часовне, где усыпанная стразами живая легенда, встав на одно колено, спела ей «Love Me Tender». Все это якобы случилось спустя два года после (гипотетической) смерти короля рок-н-ролла во время его тайной поездки за покупками в клонтарфский филиал сети дешевых супермаркетов «Прайс-Райт». Судья вызывает миссис Мэрион Хоуи с Кинкора-роуд, Клонтарф. Миссис Мэрион Хоуи с Кинкора-роуд, Клонтарф, судью игнорирует. Судья повторяет снова и снова, после чего к даме отправляют пристава, который возвращается с красной физиономией и шепчет на ухо его чести: «Она говорит, что не придет, пока к ней не обратятся „миссис Элвис Пресли“». Дело закрыто.
Пока Сол разглагольствует, она наблюдает за его руками. Это не руки адвоката. Это руки скалолаза, геолога или – как ей думается – наемного убийцы. Она следит за ним, таким оживленным и улыбчивым, а он замечает, что она наблюдает, и понимает, что за ширмой собственной улыбки она очень, очень далеко.
– Ты сегодня сама не своя. У тебя месячные?
Внезапно ей хочется швырнуть крошечную чашечку эспрессо в его оживленное, улыбчивое лицо, и это желание пугает. Неужели так все и заканчивается, спрашивает она саму себя; неужели банальные поводы для раздражения превращаются в досадные неприятности, а после – в потаенные обиды? Мы становимся нетерпимы друг к другу? Погружаемся в вероломный туман гнева и ярости? Энья уже некоторое время раздумывает, не покончить ли с этими отношениями. Она не уверена, что любит его. Она никогда не была в этом уверена. Она сомневается, что он ее любит – и мог бы любить, расскажи она все секреты, все то, о чем никогда не говорила вслух.
Сказать правду о себе немыслимо. Кто бы мог ей поверить? И, поверив, кто бы мог ее полюбить? Странно, но наиболее откровенной она была с соседом этажом ниже, мистером Антробусом.
За одним из столиков в ресторане с чудовищно высокими ценами и до нелепости маленькими порциями двое мужчин увлечены серьезнейшей дискуссией о Бэтмене. Они называют его архетипом современной массовой психики, классическим городским экзистенциалистским антигероем XX века. Сол сгибается пополам от смеха, почти засовывает салфетку в рот, чтобы не расхохотаться в голос.
– Бэтмен – мужчина средних лет, напяливший черное трико и мамины старые шторы, у него нездоровые отношения с мальчиком препубертатного возраста в чешуйчатых панталонах, и он разгуливает по темным переулкам глубокой ночью. А послушать этих ребят, так он Марсель Пруст.
– Они смотрят на нас, – шипит Энья.
Когда они едут на двух машинах сквозь неон и дизельные пары к его квартире на тенистой улице с таунхаусами в неогеоргианском стиле, она ощущает расстояние. Оно похоже на прямую, которую выложили из всех отдельных точек пространства, разделяющего Энью и Сола, точку А и точку Б.
Позже, когда Сол лежит поперек кровати, словно огромная каменная плита, Энья пристраивается в изгибе его плеча, намереваясь дождаться зари, и смотрит на полосы тени и желтого уличного света, которые чередуются на гипсовой лепнине под потолком. Низко над городом пронзительно звучат самолеты, выполняющие ранние утренние рейсы. Она устала, так устала, но заснуть не может. Спать нельзя. Ее ждут битвы, бесконечные битвы.
Устала, устала, безумно устала. Но враги никогда не устают.
Сол, охваченный монолитным сном, шевелится и выкрикивает что-то бессвязное детским голосом – голосом Сола-из-прошлого, который провалился сквозь годы. Энья прислушивается к шуму машин, к далекому вою полицейских сирен и ждет утра в ложбинке на его плече.
Логично ли ожидать от людей доверия к стряпчему, которого зовут Пр. О’Хиндей?
Не рассчитывая быть упомянутой в завещании бабушки, Энья не явилась на официальное чтение. Неожиданный звонок оторвал ее от работы над заказом от «Дейри-Крест Кримериз»: по-диккенсовски шепелявый мистер Пр. О’Хиндей попросил зайти к нему в контору при первой же возможности, чтобы забрать завещанный ей предмет.
Упомянутый предмет оказался громоздким пакетом из коричневой бумаги, перевязанным бечевкой и похожим на толстуху в крошечном бикини. Разрывы в обертке соблазнительно приоткрывались; бумага шуршала, источая слабый запах плесени и цветов. Когда Энья разрезала бечевку, раздался гудящий отзвук – коричневая бумага, в которую было завернуто содержимое, не была заклеена скотчем. Внутри оказалась неаккуратная куча карандашных набросков, листов, исписанных черной шариковой ручкой, заметок, фотокопий газетных вырезок, а еще восемьдесят четыре акварельных этюда, изображающих цветы. Пояснительной записки не было. Нижний лист представлял собой эскиз обложки с заголовком «Тайный язык цветов».
Энья не заметила, как стемнело. Она отнесла стопку бумаг на стол в своей кухоньке, отделанной древесиной, включила подвесную лампу и занялась упорядочиванием хаотичных страниц. Из динамиков стереосистемы в гостиной звучала Фантастическая симфония Гектора Берлиоза.
Как выяснилось, это была книга или нечто вроде книги – такой, что целиком задумана как плод любви и потому не может быть завершена, к вящему удовлетворению автора. Бабушка Джессика делала завуалированные намеки на некий проект, «главное дело всей жизни», но поскольку она так ни разу и не предоставила доказательств его существования, ее magnum opus списали со счета как попытку пожилой женщины поторговаться со смертью. То, что Энья разложила стопками на своем сосновом столе, явно родилось из собранных за многие годы – если не десятилетия – украденных мгновений. Полуночные записки, заметки во время чаепития или перед завтраком, дневные наброски и каракули; результаты работы в студии долгими зимними ночами. Труд был фрагментарный, неорганизованный: с серией этюдов ириса болотного соседствовали какие-нибудь торопливые карандашные заметки о символическом значении жонкиля («желаю взаимности»), колокольчика («подтверждение»), щавеля курчавого («терпение»), валерианы («покладистый нрав») и репы («благоволение»). Их дополняли фотокопии наподобие заметки из малоизвестного журнала, посвященного народной медицине, – про лекарство от овечьей болезни, которое готовили на Кавказе из репейника, пижмы и коры бука. Энья разделила труд на две основные части: «Наброски и рисунки», «Заметки и каракули». Эти части она позже разложила на «Ботанику»; «Эстетическое и целебное воздействие (лекарственное)»; «Эстетическое и целебное воздействие (окружающая среда; эффект от присутствия тех или иных цветов в помещении)»; «Символическое значение (знаки)» и «Символическое значение (флоромантия)».