Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 53)

Воздух бурлил.

Мягкие пылинки черного света падали из бесконечности и взрывались на ее сетчатке.

Она выехала задним ходом по безрассудной траектории, направив деголлевский нос «Ситроена 2CV» на рампу.

Кипящий воздух сгустился, затвердел. У подножия рампы парило нечто, весьма похожее на прозрачную вагину.

Энья прижала пальцы к вискам и надавила с такой силой, будто пыталась вдавить их в мозг и вырвать боль.

Рот-влагалище сморщился и открылся.

Из дырки в воздухе появилось нечто, похожее на перечницу, сделанную из слоновьей плоти, ползущую на тысячах лапок красной многоножки.

Оно выбралось на автостоянку. Его верхняя часть – будь это явление и впрямь перечницей, а не чем-то еще, она бы вращалась для измельчения перца – медленно крутилась. Она была усеяна глазами. Из каждого глаза исходил луч ядовито-сиреневого цвета.

Позади этой твари, внутри рта-вагины, Энья увидела других, пытающихся протиснуться в мир, толкающихся, силящихся одолеть незримые мышцы врат. Другие: вращающееся нечто в черно-белую полоску, отчасти похожее на перевернутый рояль, отчасти – тоньше, чем лезвие бритвы. Другие: собака с головой монахини; багровое дерево с ветвями, покрытыми ртами; олицетворение проказы, сожравшей свою жертву; непонятно что, ускользающее от взгляда, но по звуку – смазанная маслом сталь, столкнувшаяся с ленточной пилой.

Лучи глаз «перечницы» скользнули по Энье; она услышала, как дробятся колокольчики и камни, почувствовала вкус меди, ощутила восторг, отвращение, головокружение и острый приступ апатии.

Энья включила заднюю скорость. Двигатель «ситроена» взвыл, когда она вырулила обратно на стоянку задом наперед. Глаза-прожекторы «перечницы», мигая, заметались по колоннам, крыше, предупреждающим знакам, фонарям на потолочных балках. Наполовину ослепнув от боли, Энья резко переключилась на передний ход, прибавила оборотов, отпустила сцепление, отчего шины завизжали и задымились. Левое крыло «ситроена» зацепило «перечницу», та кувыркнулась и упала на бок. Лежа на боку, тварь вращала глазами из стороны в сторону и безуспешно дрыгала многочисленными лапками.

Снова завизжали шины. Энья дала задний ход, нацелилась на мечущиеся лучи из глаз твари в салонном зеркале и нажала на педаль газа.

«Ситроен» тряхнуло.

«Перечница» раскололась и лопнула, разбрызгивая по бетону водянисто-голубой ихор.

Нечто вроде безголового волка, перемазанного светящимся маслом, со скрежещущей пастью, как у миноги, вырвалось из тесного влагалища, парящего в воздухе. Энья истерически завопила, опять включила первую передачу и утопила педаль газа. «Ситроен» вздрогнул, повернул. Машина врезалась в волка-миногу, и под колесами хрустнули тонкие кости. Энья вскинула руки, чтобы защититься от удара, и спустя миг галльский нос «ситроена» застрял в портале, похожем то ли на пасть, то ли на вагину.

Головная боль превратилась в жгучий взрыв, как будто внутрь черепа ударила молния.

Ее привел в чувство запах ионизированного воздуха; резкая вонь электричества и дымящейся резины. В машине накрылась вся электрика, сгорели все предохранители. Из кассетника вился тонкий дымок. Кончик антенны расплавился и потек капельками хрома.

Она понятия не имела, сколько времени прошло, – ее наручные часы остановились. Металлический корпус часов на ощупь был слегка теплым.

Она вышла из машины. Как будто ничего не случилось. Синее пятно на бетоне – возможно, гликоль из подтекающего радиатора, а сморщенная, полуразложившаяся штука за колонной – черный пластиковый мешок с мусором, забытый кем-то из Малой лиги порядочности и чистоты. Энья затолкала свой мертвый автомобиль обратно на парковочное место.

Головная боль прошла.

Без следа.

Дрожа от ночного холода в своей дневной одежде, она прошла мимо университетского забора к стоянке такси. Пара самонадеянных уличных музыкантов устроила представление на крыльце магазина, взывая к мелочи в карманах посетителей пабов и клубов. Парнишка играл на электрогитаре, подключенной к комбоусилителю в ранце; его напарница, панкушка в трико и дырявых сетчатых чулках, танцевала с поразительным гимнастическим мастерством под вкрадчивый гитарный ритм. В такси по пути домой Энья вдруг задалась вопросом, с какой стати парень нацепил темные очки, ведь полночь давно миновала; маленькие пластиковые электронные часы на приборной панели, между пластиковой фигуркой Гарфилда и пластиковой же статуэткой Девы Марии, показывали двадцать минут второго.

Дрожь настигла ее на третьей ступеньке. Она села на потертый ковер и приказала рукам не трястись. Когда наконец ей удалось открыть входную дверь, на коврике обнаружился конверт. У кремово-белой бумаги был характерный запах, который она никак не могла идентифицировать. Приклеенная записка почерком мистера Антробуса сообщала, что письмо доставил в полдень курьер на велосипеде и ввиду ее отсутствия сосед взял на себя смелость расписаться в получении. Он воспользовался своим универсальным ключом, чтобы положить письмо на коврик, и надеялся, что она из-за этого не рассердится.

В кремово-белом конверте содержалось приглашение явиться в офис мистера Мартленда из юридической фирмы «Ладлоу, Эллисон и Макнаб» при первой же возможности.

А, вот чем пахло от письма.

Адвокатами.

Мистер Антробус с окончания последней мировой войны жил в трех комнатах на первом этаже дома на Эсперанса-стрит со своими плакатами, изображающими греческие храмы на фоне ионических закатов, двенадцатью (по результатам последней переписи населения) кошками и телевизором. За сорок четыре года он ни разу не открыл никому входную дверь шире, чем это было необходимо, чтобы забрать утреннее молоко. Он все твердит, что жители Эсперанса-стрит относятся к нему с подозрением, отчасти из-за иностранного по звучанию имени, но главным образом из-за наклонностей. По его словам, он был зачат в неудачное десятилетие. Одним поколением позже – и хоть на лбу пиши о своих наклонностях, никто даже глазом не моргнет. За пределами Эсперанса-стрит, разумеется. Энья говорит, что он мог бы начать все с нуля – никогда не поздно, возраст всего лишь цифра, – но он отклоняет ее предложение, махнув рукой и хмуря брови.

– Слишком много перемен, – говорит он. – В наши дни чересчур много агрессии, насилия. Эта едва сдерживаемая агрессия меня пугает. Какое-то время все было прекрасно. Больше нет. К тому же всегда есть вероятность… ну, вы понимаете.

Правда в том, что последние сорок шесть лет мистер Антробус оплакивал неразделенную любовь к извозчику с острова Кос, где он высадился вместе с союзными войсками в 1943 году. В первую ночь после отъезда из Александрии ему приснилось, что юноша гомеровской красоты поманил его через винноцветное море на остров с выбеленными солнцем домами и оливами более древними, чем безверхие башни Илиона.[125] И там, стоя на набережной, бросив вещмешок на выбеленные солнцем плиты, он мельком увидел среди шумных извозчиков, устроивших театральную потасовку за привилегию отвезти освободителей к месту проживания, то самое лицо, о котором грезил в брюхе десантного корабля. Это была любовь с первого взгляда. Он стоял, парализованный наркотическими стрелами Эроса.

Он никогда не ездил с тем парнем, даже не разговаривал с ним и не подходил ближе, чем на расстояние между столиком в уличном кафе и стоянкой по другую сторону площади, где извозчики собирались под сенью деревьев перед церковью Святого Николая. Но все эти сорок шесть лет носил внутри себя, словно реликвию, образ юношей с Коса, ныряющих голыми на закате за губками, и молодого извозчика на фоне алого неба – Аполлона, рожденного из чела Зевса вместо Афины.

Эту историю Энья готова слушать вечно, а мистер Антробус – вечно повторять, поскольку оба знают, что безответная любовь – самая стойкая из всех.

После войны мистер Антробус в результате череды завещаний вступил во владение домом на Эсперанса-стрит и, отгородив для себя достаточно жилой площади, стал сдавать верхний этаж в аренду как отдельную квартиру с условием, что арендатор возьмет на себя обязательство еженедельно ходить вместо него за покупками. Энье эта миссия по нраву – она считает своим долгом знакомить его с новыми интересными кулинарными впечатлениями. Она знает, что мистер Антробус, невзирая на наклонности, вовсе не узник своих трех комнат. В разгар лета его можно было увидеть в саду позади дома сидящим в панаме, майке и древних армейских шортах в ветхом кресле, которое стояло возле ее шезлонга, а в часы рассвета и заката она замечала луч от фонаря на его антикварном черном велосипеде марки «Феникс», следующий неуверенным маршрутом по проулку позади домов. Она не задает лишних вопросов. Они живут рядом, но границ не пересекают. По воскресеньям после обеда она приходит к нему в гости на чай с магазинными пирогами с яблочным джемом.

Воскресное утро предназначено для занятий в додзё. Сенсей заметил тенденцию к неприкрытой агрессии в ее стиле владения мечом, что противоречит духу ай-ути – нанесения удара в один момент с врагом; духу бесстрастности, обращения с врагом как с почетным гостем.

– Мои враги – не почетные гости, – мрачно заявляет Энья.

– Ты собьешься с Пути, – предупреждает сенсей.

Энья скрывает свой страх, что давным-давно сбилась с Пути. Учитель и ученица садятся в позу сэйдза, положив мечи справа от себя, и кланяются друг другу.