Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 26)
– Дальше не могу.
– В каком смысле не можешь?
– Не могу, и все тут. Как будто там стена поперек моей жизни, и я не могу перебраться через эту стену. Я застряла. Прохода нет.
– Сколько тебе лет? – спросил я, поспешно делая заметки в блокноте.
– Думаю, около четырех с половиной.
До чего же поразительно это состояние сознания, именуемое гипнозом: как будто наша жизнь в некотором роде картинная галерея, по которой мы путешествуем, сохраняя разум взрослого человека. Стена. Очень, очень интересно. Я решил, что мы увидели достаточно экспонатов в этом конкретном ментальном музее, и разбудил Джессику. Считаные мгновения между трансом и полным осознанием она казалась чистой и открытой, как Священное Писание. Затем моя клиентка вспомнила, где находится и чем занята, и от внезапно пробудившегося коварства ее лицо уподобилось небу при плохой погоде.
– Ну, мистер Рук, сопутствовал ли вам успех? Сумели ли вы надо мной надругаться?
– О, это было весьма поучительно. Ты что-нибудь помнишь?
– Не знаю. Не уверена. Что-то насчет стены? Если вы понимаете, о чем я. Мне самой все кажется… таким смутным. Я не думала, что будет так. Думала, что все запомню. Вы могли надо мной надругаться, а я бы даже ничего не поняла.
– Заверяю вас, мисс Колдуэлл, ваша добродетель ничуть не пострадала.
– Жалость какая.
– Скажи мне, каково твое самое раннее воспоминание? Поразмысли как следует.
– Дайте подумать: я помню, как каталась на качелях в виде лодки в парке аттракционов в Брее. Помню, как папа раскачивал лодку все сильней и сильней и мама твердила, чтобы он прекратил меня пугать, хотя на самом деле это она сама испугалась. А мне, кажется, было очень хорошо.
– Что-нибудь до этого?
На ее лице промелькнула гримаса сосредоточенности.
– Нет. А я должна что-то помнить?
– Сколько тебе было лет, когда ты каталась на качелях в Брее?
– О, около пяти. Да, точно пять. Кажется, это был мой пятый день рождения. Да, определенно – мой пятый день рождения.
– И ты ничего не можешь вспомнить до своего пятого дня рождения?
– Нет. А надо? Это ненормально?
– Ну, думаю, на сегодня хватит, – сказал я вместо ответа на ее вопрос. – Если встретишься с мисс Фэншоу, она назначит тебе встречу на следующей неделе. Спасибо, Джессика, это был крайне воодушевляющий сеанс.
Дверь кабинета хлопнула, а через несколько мгновений задребезжало стекло в двери офиса. Я услышал, как мисс Фэншоу пыхтит, сопит и ворчит, явно сердито и без надобности перекладывая бумаги.
Да уж, маленькая чепухня!
Великая скорбь [42] и преследования. С первыми проблесками зари сопровождаемый псами разгневанный викарий в резиновых сапогах решительным шагом пересек приходской луг и потребовал, чтобы два определенно нежеланных
– «Религиозные преследования могут скрываться под маской ошибочного и чрезмерно усердного благочестия» [46],– посетовал Гонзага, перелезая через мокрую от росы живую изгородь на главную дорогу. Переход от Нагмамары к In Quotationem [47] обычно делал его обидчивым, предвещая резкий прирост мозговых извилин.
Там, где главная дорога вышла к пасторально увитому плющом каменному мосту над рекой, Гонзага приостановился, чтобы перевести дух у стены Ирландского общества взаимопомощи лесников и давая Тиресию время изучить миф-линии.
– «Там, где горы Морн спускаются к морю…» [48] – безутешно вывел Гонзага, затем сорвался с места, будто взявший след пойнтер: нырнул в общественную урну на фонарном столбе и вытащил пустую бутылку из-под «Мортонс Ред Харт Гиннесс».
Лагерь они разбили на длинной полосе земли с видом на озеро, известное в этой местности – о чем сообщил Тиресий напарнику, почерпнув сведения из миф-линий, – под названием Фиддлерс Грин.
– «Легенда гласит, что сам великий Турлоу О’Кэролан, дуайен слепых арфистов Ирландии, посетил устроенный в деревне праздник, для которого сочинил специальную хоп-джигу и назвал ее „Фиддлерс Грин“». – Тиресий напел несколько тактов. Гонзага прилег среди отяжелевшей от семян травы, взирая поверх голубого водоема на горы Карлингфорд.
Потом он разжег огонь при помощи огнива и заварил чай в подвешенном к палке чугунном котелке. Два босяка давным-давно перестали удивляться собственному умению выживать – причем весьма неплохо – благодаря хламу и объедкам. Оба, однако, разделяли необъяснимое для них самих пристрастие к хорошему чаю. Тиресий потягивал напиток из банки из-под джема и созерцал облака.
– Галеасы, триремы и фелюги плывут по потоку сознания, – прошептал он. Гонзага уже погрузился в пространство сновидений, и размышления Тиресия были адресованы ему самому. – Два незаконнорожденных государства, – продолжил он, растянувшись на нагретом солнцем склоне холма одной страны и глядя через воду на холмы другой. – Боюсь, неизбежную цену компромисса в итоге заплатит каждый мужчина, женщина и ребенок отсюда и оттуда. Вот в чем трагедия основания двух государств на столь непрочном фундаменте, как мифология. Мифы, мой дорогой Гого. Нельзя построить государство на мифах, нельзя накормить мифами детей, нельзя перемалывать мифы на мельницах и фабриках. Мифы не укроют от дождя, не согреют холодной зимой. Не утешат, когда ты стар, одинок, испуган или в чем-то нуждаешься. И все же детей ими кормят с младенчества… Ты же помнишь славного короля Билли на белом скакуне. 1690 год, битва при Бойне, «Не сдаемся!»; «Вновь государство», «Арфа, что в залах Тары звучала», Кухулин, прикованный к стоячему камню, окруженный врагами, мученики 1916 года, «Мальчишка-солдат ушел на войну…» [49]
– «Лицемерие – это дань уважения, которую порок воздает добродетели», – пробормотал Гонзага.
– Ах, Гого, мсье герцог де Ларошфуко был прав.
Когда ночь укрыла горы и лес, парочка покинула лагерь и поднялась по овечьей тропе к камню. Вблизи от узла потаенный талант Гонзаги развернулся в полную силу. Его нос вел их вверх по склону через заросли травы, порхание сумеречных бабочек и хвойные деревья, высаженные под руководством Министерства сельского хозяйства, рыболовства и лесоводства. На плоской вершине возвышался массивный валун – эрратический, как уточнил Тиресий, – оставшийся на холме со времен той эпохи, когда ледники покидали Ирландию.
– Ан-Хлох-Вор. – Тиресий выудил имя из миф-линий. – Великий камень, который по-английски называют Клохмор.
Гонзага суетился вокруг валуна, трогая, нюхая, поднимая с земли камешки, грязь и листья, чтобы попробовать их на вкус. Припозднившаяся пара с силихем-терьером, увидев бродяг, замерла у изгороди на опушке и пересмотрела свои планы на сумеречный моцион.
Содержимое заплечного мешка было вытряхнуто на землю, и Гонзага принялся перебирать причудливую коллекцию всякой всячины: латунную пуговицу с изображением якоря; пучок чаячьих перьев, перевязанный бечевкой; сосновые шишки; камни, отшлифованные морем; пачку сигарет «Нейви кат» («Этот факт известен совсем не в той степени, в какой должен быть, но моряк, чье изображение украшает пачку, – Чарльз Стюарт Парнелл»); раковины улиток; кусок старой автомобильной покрышки; очки без линз. Вещей для такого маленького мешка было многовато. Бродяга взвесил каждый предмет в руке и либо вернул его в мешок, либо аккуратно положил на траву. Завершив отбор, прижался ухом к камню и двинулся вокруг, постукивая по валуну серебряным наперстком, водруженным на указательный палец правой руки. Тиресий протирал свои очки в свете восходящей мятежной луны и прислушивался к голосу ветра в лесу. Он чувствовал, как приближаются, скапливаются, объявляют о своем присутствии на границе между Мигмусом и Землей фагусы.
Используя моток бечевки в качестве приспособления для триангуляции, Гонзага начал отмечать ряд точек относительно камня. Одни находились у подножия громадины, другие – значительно ниже границы леса. Облака поднялись над водой и унеслись в небо, заслоняя лик луны. Тиресий надел очищенные очки, и вершина холма ожила, засияв миф-линиями – тропинками и узорами, которые за десять тысяч легендарных лет впечатались в ландшафт. Миф-линии текли и кружились возле камня, словно таинственные серебристые реки, наполненные утонувшими лицами, фагусами, различными проявлениями базовых архетипов из местных историй и песен. Гонзага двигался по реке лиц, расставляя предметы из своей коллекции на стыках линий разметки: четыре аккуратно сложенные сосновые шишки – среди деревьев; бутылка «Мортонс Ред Харт Гиннесс» – у изгороди, возле входа на лесную тропу; вот сюда – небольшой дольмен из отполированной морем гальки, а вон туда – окаменелость-белемнит; здесь будет спираль из раковин улиток и окурков, а там – перо и еще перо, перьев чайки много не бывает. Полночь приблизилась и миновала; рассвет настойчиво замаячил на краю теплой ночи раннего лета. Вырисовывалась закономерность. Гонзага обвивал стоячий валун комплексом циклоид и эндоциклоид, круговоротом спиралей и изгибов. Через очки Тиресий наблюдал, как миф-линии разрушаются, зацикливаются, превращаются в бесплодные водовороты и завихрения, сплетаются в кокон из огней и лиц.