Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 28)

Голос будильника: Дзынь-дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь! Половина девятого, яркая и солнечная суббота, половина девятого, веселись и порхай, грусть-печали не знай, половина девятого, утро наступило, йо-хо!

Свет струится через окно, рисует на стеганом покрывале решетку из теней. Снаружи доносятся звуки улиц: клацанье и цоканье каблуков; звяканье конской сбруи; грохот трамваев; хлопанье почтовых ящиков. Изнутри дома долетают бульканье водопровода и манящий аромат жарящегося бекона.

Джессика: Госпадибоже, вот это сон!

Феномен суперсубботы (с упором на «супер», а не на «субботу») заключался в одном из тех редких календарных совпадений, когда согласно графикам работы больницы Уэсли, конторы «Даджен и Гоувс: управомоченные землемеры» и ресторана Мэнгана всем трем девушкам давали выходной в один и тот же день. Суперсуббота была ожидаемым явлением, ею наслаждались с мрачным энтузиазмом, как праздником в кругу семьи: ни дождь, ни град, ни революция не помешали бы выжать из суперсубботы все удовольствие до последней капли.

В дублинском трамвае не ездят, а путешествуют. Он весь из латуни и дерева, а над открытой всем ветрам верхней площадкой бегут провода, наполняя ее морским запахом озона, так что просто невозможно не думать о причалах и почтовых пароходах; не хватает только праздничных флажков на каждом телеграфном и фонарном столбе. На задних сиденьях верхней площадки разговор зашел о парнях. Джессика поведала Эм и Роззи о мужчине, которого повстречала в трамвае.

– Получается, я врала вам обеим, когда мы были у Роззи; однако этот настоящий.

– Как в тот раз, когда ты поклялась на Библии, что видела Кларка Гейбла выходящим из большого автомобиля возле отеля «Шелбурн»?

Отец Джессики был убежден, что клятва на Библии – пример тщеславия, принижающего Священное Писание, что давало его дочери исчерпывающие основания своекорыстно злоупотреблять Заветами.

– Ткнуть бы вас обеих чем-нибудь острым в жопу, да не один раз!

Трамвай высадил троицу у Банка Ирландии, пересек Лиффи и отправился в холодные, неблагополучные районы Северного Дублина, где, по словам Чарли Колдуэлла, те штуки, которые надевают на ноги, зовут «ногавками», тем самым доказывая – если доказательства вообще нужны, – что Южный Дублин во всех смыслах превосходит Северный. Девушки пообедали в ресторане, который был им слегка не по средствам; слышать обращение «мадам» в конце недели, на протяжении которой говоришь «мадам» другим женщинам, было для Джессики приятной роскошью. Потом подруги отправились по Графтон-стрит, мимо манящей дороговизны «Суитцерс» и «Браун-Томас», к Гайети-Грин.

Гайети-Грин, зайки мои, котятки, гадкие мои утятки: назвать это место «блошиным рынком» – значит оскорбить каждую изысканную и благородную блоху из тех изобильных орд, коим здешние троглодиты торговли предоставили крышу над головой. Назовите его лабиринтом со стеклянной крышей, назовите голкондой с опционом покупателя [56], где богатства легендарного царя Соломона лежат грудами и мерцают под яркими цветными лампочками (по непонятной причине синие вечно не работают), где в воздухе витает запах горячего жира, смешанный с вонью мочи от алкашей в лоснящихся штанах и теплым, масляным смрадом женщин в менопаузе, где какаду декламируют непристойные лимерики и на отрезке пути в десять шагов можно услышать десять разных мелодий, от новеньких пластинок Джанго Рейнхардта и Луи Армстронга до примитивных завываний исполнителей баллад, чьи подбородки поросли седой щетиной, а очи, ослепшие от газа под Ипром, навеки устремлены на лик какой-нибудь Прекрасной Кейтлин из местечка с названием вроде Гарикеннеди, где карманников обворовывают коллеги по ремеслу, а полицейские попадаются так же редко, как оранжист в соборе Святого Петра, и разносчики с лавочниками кричат: покупаем берем мимо не проходим ближе подходим, пять штук за шиллинг, да-да пять за шиллинг, лучше не бывает, супер-пупер-дупер выгодная сделка, если что деньги взад, что крупный шрифт дает то мелкий отнимает.

Гайети-Грин: где еще в этой цветущей Господней Вселенной можно купить дюжину пышек, череп маленького Бриана Бору [57], раритетную трехфунтовую банкноту, первое издание Grimorium Verum [58], портрет Святейшего Сердца с электрическими глазами, бывшее в употреблении платье с прошлогоднего бального сезона, старый оранжистский котелок, свиные ножки, волшебные синие панталоны по шесть пенсов за пару («Никогда не слышали о волшебных синих панталонах? Расстаньтесь с шестипенсовиком, и посмотрим, сбудется ли ваше самое заветное желание!»), священную медаль папы Пия XII, бутылку святой лурдской воды, открытку в цветах сепии с изображением женщины, вступившей с тамуортским хряком в акт орального непотребства, описание своего настоящего, прошлого и будущего, прочитанное мадам Майзотис, королевой Малого Египта, [59] при помощи чернильного отпечатка ладони на старом экземпляре «Атлон Газетт» и стаканчика джина «Корк Драй» (понятное дело, чтобы душа воспарила); волчок, кладдахское кольцо,[60] коробочку ирисок йеллоумэн, от которых даже у мула зубы слипнутся (причем откалывать ириски от общей массы будут молотком), ботинки, познавшие путь до Ташкента и обратно, латунного спаниеля, мешок бананов, раскрашенную вручную открытку с королевой Викторией без намека на акты орального непотребства с чем и кем бы то ни было, фунт знаменитых сосисок из заведения самого Дэви Берна [61] (чтоб познать вкус Дублина), галлон портера, короб ассамского чая, иеровоам шампанского, хогсхед хереса,[62] и вдобавок получить сдачу с шиллинга?

Джессика обожала это местечко за его вульгарность. Вещи, найденные в темных углах, под паутиной и пылью, ее бесконечно очаровывали. Она так увлеклась, что не заметила, как потеряла Эм и Роззи в маленьком аду с лампами, от жара которых бросало в пот, синим пламенем фритюрниц и скрежещущим, как кирпичная крошка, дублинским акцентом. На прилавке со старыми книгами, не видевшеми дневного света лет двадцать, она нашла экземпляр книжки доктора Эдмунда Цвингли Кроули «Блудница на звере багряном: Истинное учение об Откровении», опубликованной издательством «Файэбренд Пресс» в 1898 году. Стоило оно всего три пенни, и Джессика решила купить его для отца. Чарли Колдуэлл увлекался кальвинистской теологией – к счастью, хобби не переросло в одержимость. Основываясь на разных авторитетных источниках, он доказал, что святой Патрик был первым протестантом, после чего отец Джессики перешел к масштабному переосмыслению Книги Откровения в свете недавних официальных заявлений Святого Престола и событий в сталинской России. Девушка уже собиралась расстаться с тремя пенни, как вдруг среди общего шума чей-то голос обратился к ней.

– Сюда, милая, сюда. – Маленькая женщина, высохшая и сморщенная, как первозданное эдемское яблоко, манила ее из-за груды дешевой бижутерии. Джессика огляделась в поисках кого-нибудь еще, кого могла бы иметь в виду старушка. – Да, ты, душа моя. Иди сюда, я тебе кое-что покажу.

Толпа расступилась, и вакуум втянул Джессику. Крошечная женщина перегнулась через прилавок и раскрыла ладонь. Там лежал браслет: исцарапанный и потускневший от времени, но посверкивающий несомненным золотом.

– Красивый, да? – спросила крошечная женщина. – Смотри, на нем гравировка есть. – Крученая штуковина мерцала в свете десяти тысяч лампочек. Джессика с трудом разглядела кельтское плетение вроде узора из отцовской книги, по которой она практиковалась в рисовании. Не то корова, не то бык; что-то в этом духе.[63] – Хочешь?

– Мне такое не по карману.

– А кто говорит про карман? Он предназначен для тебя. – Торговка внезапно схватила Джессику за запястье. Девушка вздрогнула и покрылась гусиной кожей. – Бери его.

– Я не могу. Принять такую вещь в подарок – это…

– Он должен быть у тебя. И не возражай.

Хватка сделалась крепче, рука Джессики как будто попала в костяной капкан. Девушка выругалась и попыталась вырваться. Старуха сипела, хихикала и старалась надеть браслет на сжатый кулак. А потом Джессика узрела его – с ней случился момент ясновидения, сродни тому, на поиски которого мадам Майзотис потратила всю жизнь. Это лицо, этот беглый взгляд через плечо грязной армейской шинели, этот проблеск узнавания, невзирая на море посетителей субботнего рынка, и эта едва заметная улыбка.

И чары непостижимым образом разрушились. Джессика почувствовала, как пальцы старухи увяли и отвалились, словно осенние листья. Ощутив себя героиней голливудского сна, девушка попыталась пробиться сквозь массовку, но чем сильнее стремилась вперед, тем больше ее толкали и пихали. Да уж, ни одна старлетка не ругалась с таким энтузиазмом, как Джессика Колдуэлл в тот миг, когда незнакомец из трамвая с почти насмешливой улыбкой исчез из вида.

Девушка вернулась тем же путем, каким продвигалась до этого через толпу, чтобы как следует отчихвостить старушку за прилавком с ювелирной дребеденью, но прилавок исчез. Между киоском с религиозными сувенирами и чайной лавкой пышнотелая бабенка торговала хлопчатобумажными простынями. Вид у нее был мрачный, как у человека, который простоял на рынке весь день и ничегошеньки не продал.

– Чего вылупилась, прошмандовка?