Йен Макдональд – Чага (страница 2)
– Есть два, и только два, наивысших страха, – сказал ей отец одной грозовой сентябрьской ночью, когда ветер ломился в окно. – Уничтожение одиночеством и уничтожение толпой. Мы теряем себя, если остаемся одни, и некому отразить нас и сказать нам, что мы существуем, что мы чего-то стоим; и мы теряем себя, находясь в массе других: анонимных, корпоративных, утонувших в болтовне.
Габи была достаточно взрослой, чтобы понять: ее страх – страх уничтожения толпой. В одиночестве, здесь, среди стихий, она существовала. Уйти – значит влиться в массу. Такова была природа ее дилеммы.
– Дай мне знак, – сказала она. Гудели насекомые. Она отгоняла их от своего лица и длинных, прямых волос цвета красного дерева. Так много звезд. Привыкший к темноте взгляд в чистую ночь может различить до четырех тысяч. Небо пересекало созвездие: самолет, следовавший береговой линией к аэропорту Белфаст-сити.
Это был не знак.
Вдоль противоположного берега залива проплывала гроздь огней. Ночной паром с сияющими палубами.
Это тоже был не знак.
Сатурн с его лунами все еще оставался за горизонтом, за холмами Шотландии. В этом был весь Марки. Где-то там существовали тайны, которые вдохновили бы любого человека с исправным восприятием чудесного. Для Марки же они были слишком далекими, слишком мелкими, чтобы разглядеть невооруженным глазом: незначительными. Сколько раз она говорила ему, что у него нет души? Самым главным вопросом, занимавшим его, было – позволит ли ему Габи запустить руку ей в джинсы. Она жалела людей, которых никогда не касалось что-то более великое, чем они сами.
– Песики, ко мне! – Они показались из темноты, счастливые тем, что на них наконец-то обратили внимание. – Мы возвращаемся.
Габи засы'пала угли своего костерка желтым песком и зашагала домой под яркими звездами. Псы неслись впереди, ловя запах дома.
В гостиной, выходившей окнами на пристань, уютно свернулась калачиком на диване Реб и, вполглаза следя за воскресными новостями спорта, вышивала свой гобелен. Это была монументальная работа: карта зодиака длиной восемь футов. Кошки мурлыкали, устроившись в синих с золотом складках Козерога и Овна. Реб трудилась над гобеленом уже шесть месяцев; с ее скоростью – знак в месяц – до конца оставалось еще шесть. Габи уважала верность младшей сестры долгим трудоемким задачам. Во многих отношениях Ребекка была лучшей из них.
– Два – ноль, – сообщила Реб, не отрывая взгляда от вышивки. – Они проиграли.
– Хреново, – ответила Габи Мак-Аслан.
– Марки оставил сообщение на автоответчике.
– Дважды хреново. Я сварю кофе. Хочешь?
– Ханна треплется в кухне с очередным своим маленьким бойфрендом-христианином.
– Трижды хреново. Папа?
– Наверху, пытается разглядеть, что там творится около Сатурна.
– Об этом что-нибудь слышно?
– Какие-то умники только что выступали в новостях с какой-то там новой теорией. Меня так больше счет два – ноль беспокоит.
– Сезон только начался.
– Габ.
Она остановилась, положив руку на косяк, где с помощью стальной линейки и измерительного циркуля навсегда были процарапаны все их ростовые отметки.
– Тебе нужен кто-то получше Марки. Брось его, пока он не бросил тебя.
Странный, мудрый ребенок. Их разделяло четыре года, но Реб была ближе Габи, чем Ханна, средняя сестра, большую часть жизни проводившая в долгом и одиноком поиске общности. Игровая группа, спортивный клуб, «брауни» и «гайды»[4], школьные хоры, спортивные команды, а теперь – множество мелких христианских обществ, гонявших ее с одного собрания на другое. «Дельная теология, – подумалось Габи. – А то ведь, если они будут проводить слишком много времени в одном месте, то начнут о сексе задумываться».
Что сказали бы лидеры этих маленьких групп о тайне Япета? Что-нибудь про конец света, наверное.
Дом смотрителя был идеальным домом для взросления. В нем хватало закутков, закоулков и уголков для уединения и хватало видов на морские пейзажи, способных выманить тебя наружу, когда казалось, что ты начинаешь завязываться в узел. Погодная комната предлагала и то и другое. По деревенской традиции каждое поколение жильцов пристраивало к дому что-нибудь постоянное. Предыдущий жилец добавил новую столовую, которая пахла вощеными стенными панелями и выходила окнами на пристань, мыс и открытое море. Нынешний жилец водрузил свой вклад прямо на нее. Это была своего рода теплица-плюс-обсерватория-плюс-кабинет-плюс-логово-чародея. Стеклянные стены открывали несравненные панорамы побережья по обе стороны залива. Казалось, будто ты стоишь на мостике каменного корабля, и волны разбиваются о его скалистые борта. Осенью штормовые брызги орошали окна, а ветер завывал под карнизами и дергал колпаки печных труб и спутниковую тарелку, и ты становился Ван дер Деккеном, вечно летящим со своим проклятым экипажем в глазу нескончаемой бури.
– Два – ноль, Габ.
– Знаю. Реб сказала.
Отец цыкнул зубом в притворном расстройстве, покачал головой. Сегодня он хотя бы не крутил эти свои кошмарные панковские пластинки из семидесятых. «Золотые годы», – настаивал он. Каждое поколение считает музыку того времени, когда приобрело социальную мобильность, золотыми годами.
– Помоги-ка мне.
Они подтащили штатив с телескопом к открытому окну. Телескоп был хорошим; лучшим, какой можно купить за деньги. Таков был обычай ее отца: покупать хорошее, покупать дорогое, но никогда не покупать без разбора. Этот родительский совет его дочери усвоили. Так и оставшаяся нераскрытой семейная тайна – откуда у него всегда было гораздо больше денег, чем он мог получить за ворох своих маленьких работ: немножко смотрительства, капелька журналистики, чуток лодочного проката.
– Марки оставил сообщение.
Габи понадеялась, что он разглядит ее гримасу в темноте комнаты. Единственный свет исходил от мониторов.
– Как он выглядел?
– Рудольф Валентино в роли Отвергнутого Дворянина. Нажми вот тут, хорошо?
Нижний экран отображал координаты семнадцатой луны Сатурна. Верхний показывал кадр с тем, что осталось от светлой стороны Япета.
– Это с «Хаббла»?
Отец кивнул.
– Они, должно быть, кучу денег стоили.
– Их раздают бесплатно. Приманка для привлечения новых подписчиков на астрономические сайты. Не каждый день луна чернеет.
Габи пошевелила мышкой. Экран вспыхнул. Телескоп задвигался на управляемом компьютером штативе. Отец Габи склонился к окуляру.
– Идеально.
– От картинок с «Хаббла» будет больше толку. Через эту штуку ты разглядишь только белую точку, которая неожиданно пропадет, когда окажется за пределами разрешающей способности.
– Порой я стыжусь того, что взрастил такое неромантическое создание, как ты, Габи Мак-Аслан. Если полное затмение случится этой ночью, я хочу увидеть его собственным невооруженным и налитым кровью глазом.
– Они там в конце концов решили, что это – Внутренний Вулканизм или Черный Снег?
– В фаворитах Черный Снег, но я этому не верю. Откуда вдруг взялось такое количество космического снега? Как он попадает на ведомое полушарие спутника? И почему он накапливается симметрично со всех сторон? В новостных группах можно начитаться самых разных теорий – от инопланетной застройки до Бога с ведерком космической черной краски. Объяснения распихивают друг друга, но до две тысячи восьмого года, когда туда доберется зонд НАСА, никто ничего не узнает.
Габи заглянула в телескоп. Она понадеялась, что отец не учует на ее волосах дым костра. На всякий случай она переоделась в свежую футболку. Ту, что с полураздетой монашкой. Габи ее обожала, хоть отец и не одобрял, что она щеголяет в ней перед впечатлительными младшими сестрами. Габи подстроила окуляр. К восемнадцати годам она ориентировалась в Солнечной системе лучше, чем в столице родной провинции. В Солнечной системе нельзя было оказаться в неправильном районе с неправильной фамилией. Никто не писал «Iochaid Ar La»[5] краской из баллончиков на склонах марсианского Олимпа и не раскрашивал края лунных кратеров красным, белым и синим.
Загадка Япета с его темным и светлым полушариями зачаровывала целые поколения астрономов, фантастов и любителей тайн. Полеты «Вояджеров» только углубили тайну. Прищурившийся в сторону Сатурна «Хаббл» всего лишь добавил несколько деталей светлой стороны к атласам Солнечной системы, а вот к спорам об области Кассини – ничего. Новое поколение больших орбитальных телескопов отвернулось от планетарной астрономии, обратившись к величию рождения и смерти звезд меж сияющих газовых простыней внутренней галактики. Вместе с ними ушли профессиональные звездочеты. На космических задворках остались играть только любители. Один из них, итальянский почтальон, по совместительству – созерцатель планет, – и заметил, что светлой стороны Япета стало немножко меньше, чем в прошлый раз, когда он на нее смотрел. Он зафиксировал свои наблюдения на астрономических сайтах. Там они собирали информационную пыль почти месяц, затем, начав провоцировать слухи, привлекли издевки профессионалов, а потом кто-то набрался смелости взглянуть на систему Сатурна через рефлектор в Мауна-Кеа.
Пока профессионалы собачились и увиливали, почернело шестьдесят процентов поверхности Япета. Теперь игнорировать это было невозможно. Отменялись проекты, перераспределялись временные слоты, отыскивалось финансирование. «Хаббл» и его сестры повернулись обратно к Сатурну. То, что они там увидели, стало главной новостью во всех прайм-таймовых передачах. Дело было не столько в том, что Япет чернел, сколько в том,