Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 9)

Мой спутник покачал головой, но ничего не сказал, понимая, видимо, что никакие слова ничем не помогут. Он тщательно запер дверь, проверил, плотно ли прижаты засовы, и махнул рукой.

— Хотите осмотреться? — спросил он.

— Верю вам на слово, что вы не делаете ничего противозаконного, — гладко ответил я.

— Тогда войдите, прошу, отдохните после прогулки по городу. У вас есть еще бутылочка?

— Даже две, — ответил я.

— Ха. Негоже вам возвращаться через весь город с тяжестью, правда? — просиял он.

— Я тоже считаю, что эти фляги нужно опорожнить, — согласился я с ним. — А то еще разобьются, и будет беда…

— Конечно, если хотите, можете спать у меня, — сердечно сказал он. — Кровать у меня пока только одна, но я с радостью вам ее уступлю. Для меня даже тюфяк на полу будет лучше, чем эти ваши подлые подземелья.

Я фыркнул от смеха.

— О, господин Баум, вы еще не видели по-настоястоящему подлых подземелий, раз уж наш удобный курорт так некрасиво обзываете. Но желаю вам также, чтобы вы никогда не убедились в том, что есть места хуже вейльбургской камеры.

— Эх, — только и вздохнул он, а потом тряхнул головой и посмотрел на свои плечи, туловище и ноги таким взглядом, словно видел их впервые в жизни.

— Дайте мне минутку, мастер Маддердин, чтобы я переоделся. А если за это время вы откроете бутылки и нальете нам обоим вина, то окажете миру большую услугу.

Баум исчез на мгновение, и действительно, с переодеванием он управился очень быстро. Впрочем, ему ведь не нужно было наряжаться.

— Вы говорили, что наймете каких-то помощников? — спросил я.

— О да, — ответил он. — Вернее, уже нанял. Потому что подмастерье и ученик должны быть здесь через день-два. Хорошие парни, я их давно знаю. — Он покачал головой. — Потому что знаете, как в моем ремесле. Человек должен следить не только за тем, чтобы помощник его не обворовал, но и чтобы он не отравил клиентов, смешивая не те микстуры. Или подавая не то лекарство, не тому, кому нужно. Потому что тогда вместо довольного клиента можно получить клиента разгневанного. Или даже труп.

— Неприятное дело, — констатировал я.

— Да уж, неприятное, — согласился он со мной. — Тем более что можно потерять репутацию, состояние, а если дела пойдут плохо, то и свободу или жизнь.

Я внимательно на него посмотрел.

— По каким причинам вы переехали… — я запнулся. — Ах да, я не расслышал, в каком городе вы практиковали ранее.

— В Кобленце, — спокойно сказал он. — И там как раз остался мой брат, в нашей общей аптеке. Эта здесь тоже принадлежит нам обоим, и, даст Бог, мы откроем третью, если только счастливая судьба и опыт позволят нам найти честного компаньона.

— Значит, вы работали в Кобленце… Что ж, переезжая к нам, можно сказать, что из большого озера вы перепрыгнули в мелкий пруд, — заметил я.

— Везде можно заработать деньги, — сказал он. — Иногда меньше, иногда больше, но везде. И нет плохих мест для торговли, есть только плохие купцы.

Конечно, он преувеличивал, потому что трудно представить себе, чтобы человек, желающий заработать большое состояние и снискать славу, обосновался в маленькой деревушке. Тем не менее, действительно, слишком многие жаловались на неблагоприятные обстоятельства, когда вина за их неудачи на самом деле крылась лишь в их глупости или лени. Помню одного драматурга, которого громко и нежно хвалили за его несомненное мастерство, и он наконец сказал: «Это правда, что Бог не поскупился на талант для меня. Но когда вы сладко спите под периной, я сижу в мастерской над новой пьесой. А когда вы засыпаете после ленивого дня и обильного ужина, я засыпаю от усталости с головой на столе». И хотя, может быть, этот человек преувеличивал (а даже наверняка преувеличивал, так как я сам знал художников, о которых не понимал, когда они находят время для творчества, потому что постоянно только пили, жрали, играли в азартные игры и якшались со шлюхами), тем не менее, действительно стоило помнить, что Бог дал людям таланты по своему усмотрению и желанию. Но то, как эти одаренные использовали свои способности, уже было вопросом их свободной воли. И либо эта свободная воля толкала их к славе и богатству, либо, наоборот, к мрачным размышлениям о неудавшейся жизни, которая ведь могла, а даже должна была быть так прекрасна.

Мы поговорили обо всем и ни о чем. Баум немного расспрашивал меня о членах городского совета, и я не видел причин не рассказать ему то, что знал. Мы беседовали также о болезнях и лекарствах, и о том, какими странными иногда бывают случаи неожиданного изобретения средства от какой-либо болезни, и какое огромное состояние можно сколотить на таком медикаменте, если только убедить людей, что он действительно лечит.

— А знаете, — сказал Баум, — я когда-то разработал рецепт очень вкусного и сладкого сиропа от кашля. Что интересно, он был также очень эффективен, — добавил он. — Но послушайте, что случилось дальше. Так вот, никто не хотел его у меня покупать.

— Почему, раз он помогал? — Я нахмурил брови.

— Потому что лекарство только тогда считается хорошим, когда оно отвратительно на вкус, — тяжело и с грустью вздохнул он. — Так, по крайней мере, считает эта состоящая из профанов, вульгарная чернь. — Он пожал плечами. — Ну, я добавил несколько ингредиентов, портящих вкус и запах, и тогда весь запас сиропа распродал на корню.

— Ха! — Я покачал головой. — Во всей этой странной ситуации я, однако, признаю, что вы ловко нашли выход, чтобы и самому не потерять, и людям все-таки помочь.

— С завтрашнего дня я начну продажу этого сиропа в нашем городе. — Он улыбнулся. — Я найму нескольких парней, чтобы они бегали по улицам и кричали, что у Баума можно купить лекарство от кашлюхи.

— От кашлюхи, — повторил я. — Что за название…

— Название как название. — Он пожал плечами. — Хорошо отражает течение недуга, согласитесь со мной, правда?

— Сразу: недуга. — Я поморщился. — Знаете, как это бывает, может, завтра, послезавтра все у людей пройдет…

Он покачал головой.

— С вашего позволения, мастер Маддердин, но так дела не делаются. Если в переполненной комнате один человек болен насморком, то через пару дней больных будет несколько, а может, и все, кто с ним был. Эта кашлюха, говорю вам, и я в этом уверен, только начинает обосновываться в Вейльбурге.

Я обдумал его слова.

— Звучит не очень хорошо, — наконец сказал я, а потом внимательно на него посмотрел. — Но ваш сироп — это не лекарство от нее, правда?

— Лекарство-то это лекарство, — ответил он. — Но от кашля. Сироп смягчает кашель, а от этого и вся кашлюха покажется менее мучительной.

Я кивнул.

— Тем не менее, людям ваш сироп не поможет от самой болезни, а лишь от одного из ее симптомов, которым является кашель, — заметил я. — И, как я понимаю, они будут болеть, а может, и умирать, независимо от того, выпьют ли они ваш сироп или нет?

— Умирать? — Он поморщился. — Я еще не слышал, чтобы кто-то умер от этой болезни. Хотя… — Он почесал нос. — Ничего нельзя исключать, пока мы не проведем точных наблюдений за людьми, которые переболели ею от начала до конца.

— Наш палач сегодня умер, — серьезно сказал я. — Тот, которого вы видели у нас в камере.

— Матерь Божья Безжалостная! — Баум аж всплеснул руками, но уж точно не от радости, а от изумления и негодования. — Так вот о чем шептал вам на ухо в кабаке тот ваш юнец…

— Именно об этом, — отозвался я.

Аптекарь покачал головой.

— Мерзкое дело. Но… — Он поднял руку. — Знаете, как бывает с болезнями, а скажу я вам это как практик. Знаете? Так вот, скажу я вам, что от чего один отряхнется, как пес после купания, то другого доконает напрочь. Так что, может, этот ваш палач был просто слабого здоровья, и все…

— Может, и так, — ответил я.

— Ну да ладно, кому суждено умереть, тот умрет, а кто выживет, тот будет жить, — изрек Баум, на сей раз уже беззаботным голосом. — Но скажу вам лишь, что с моим сиропом, даже если они и перемрут, то по крайней мере в лучшем расположении духа, потому что с кашлем определенно более легким и менее болезненным. А отнять у умирающего человека немного страданий — это ведь тоже заслуга. Разве я не прав?

— Вне всякого сомнения, правы, — согласился я. — Тем не менее, я бы посоветовал вам несколько изменить формулу восхваления вашего снадобья…

Он нахмурил брови.

— Это почему же?

— Потому что если те, кто выпил ваш сироп, начнут тяжело болеть или, не дай Бог, умирать, а они и их семьи поверили, что уже в безопасности, то, догадываетесь, вас может ожидать, мягко говоря, недружелюбная реакция с их стороны.

— Аптекари всегда немного, знаете ли… приукрашивают, — ответил он, и я видел, что он с неохотой мирится с мыслью, что ему придется что-то менять в своей концепции восхваления товара.

— О, я это прекрасно знаю. Но лучше не делать этого в городе, жители которого достаточно напуганы тем, что эта кашлюха — нечто большее, чем обычный кашель, и одному Богу известно, не перерастет ли она в какую-нибудь свирепую эпидемию. В такие моменты мысли людей истерически мечутся от надежды через разочарование к великому гневу. А в трудные времена, когда мы видим смерть на расстоянии вытянутой руки, вы должны признать, что и надежды велики, и велик гнев, когда эти надежды не оправдываются.

Он раздумывал довольно долго.