Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 8)

Хотелось бы сказать, что когда я отворил двери трактира, меня обдало дуновением свежего, прохладного ветерка, а когда я вышел за порог, то с удовольствием вдохнул в легкие освежающий вечерний воздух. К сожалению, ничего подобного не произошло. На улице было по-прежнему душно, жарко и парко, и единственное, что изменилось, это то, что теперь было уже темно. Или, точнее говоря, почти темно, потому что луна сияла ярким светом на безоблачном небе, и все было отлично видно на много шагов. Ну и еще одно. Усилился смрад мочи и испражнений, потому что гости трактира, выходя по нужде, не хотели утруждать себя походом к выкопанной на задворках яме, а мочились и гадили у стены, совсем недалеко от двери.

— Подлый город, — буркнул я сам себе.

— Языссський, — отозвался Баум сдавленным голосом, свисая со спины силача.

Ну надо же, значит, он был не только в сознании, но даже сохранил способность давать разумные комментарии. Крепкая голова у этого моего нового компаньона, это надо было ему признать.

— Да как и все, — согласился я с ним. — Иногда я думаю, что с удовольствием поселился бы в какой-нибудь хижине над альпийским озером и каждое утро дышал бы кристально чистым воздухом, а также принимал бы освежающую ванну.

— Скукккко-ота, — констатировал аптекарь.

— Наверное, так, — вздохнул я. — Но стоило бы хотя бы попробовать.

Еще прямо за порогом нас догнала служанка с лампой в руке и крикнула силачу:

— Как ты, дурак, выходишь без лампы в ночь? Да еще и с ясновельможными господами! Держи, только не разбей и принеси обратно, а то я тебе шкуру спущу. — Она погрозила ему кулаком, но скорее шутливо, чем со злостью.

Силач, наверное, мог бы раздавить эту девицу в одном объятии или свалить одним ударом, но он лишь сокрушенно опустил голову и взял у нее лампу.

— Буду осторожен, — пообещал он.

— А что говорят?

— Что большое спасибо.

— Ну вот. — Она похлопала его с удовлетворением, словно тупого коня, который, однако, удивил владельца неожиданной сообразительностью.

Потом она вернулась в кабак, а мы двинулись дальше. Но уже через несколько шагов…

— Подождите, подождите! — внезапно крикнул Баум, и я подал знак силачу остановиться.

— Что там, господин Баум? — Я взглянул на него. — Спите себе спокойно.

— На зземлю! — выкрикнул он голосом, не терпящим возражений.

Я жестом велел парню опустить аптекаря на мостовую.

— Блевать будет, — рискнул предположить я.

Баум встал на нетвердые ноги, качнулся, а потом сурово на меня посмотрел.

— Ошишал оганизм, — поправил он.

Затем матросской походкой он отошел к стене и с размаху сунул два пальца в глотку. Судя по продолжительности процедуры и доносившимся до нас звукам, напоминавшим рев какого-то взбешенного от боли зверя, очищение организма Йонатана Баума было задачей не из легких. Наконец он закончил, яростно отряхнулся и повернулся в нашу сторону. В свете лампы, которую нес силач, я видел его побледневшее лицо. Но глаза вновь обрели былую остроту.

— Вы, случаем, не взяли вино? — спросил он уже отчетливо, хотя и медленно выговаривая каждое слово.

— Взял, — ответил я. — Хотя не уверен, что это для вас хорошее лекарство в данный момент.

— Только рот прополощу, — сказал он.

Я вытащил бутылку из-за пазухи, откупорил и вручил ему. Баум понюхал, поморщился, потом сделал солидный глоток, громко прополоскал рот и сплюнул в сторону. Он повторил это еще дважды, а на третий раз вина уже не выплюнул, а проглотил. Глубоко вздохнул и одарил меня улыбкой, может, и усталой, но все же довольной.

— Если первый глоток пошел, то и следующие пойдут, — объявил он и уже решительно приложился к бутылке.

Затем он вернул ее мне, опустошенную ровно наполовину.

— У вас отличное чутье, — похвалил я его.

А потом что было делать, не идти же с наполовину пустой бутылкой в руке, так что я осушил ее в несколько глотков. Глубоко вздохнул и посмотрел на аптекаря.

— Пешком пойдете или запрыгнете на своего конька? — спросил я.

— Пешком, пешком, — сразу же возразил он. — Думаете, приятно висеть на нем вниз головой? — Он указал на силача. — Да я же носом в его задницу упирался!

Мы двинулись, и парень, который до сих пор стоял неподвижно, словно ни наше присутствие, ни наш разговор его совершенно не касались, пошел за нами. Видно, ему было приказано проводить нас до самой аптеки, и он намеревался этого приказа придерживаться. Впрочем, и очень хорошо, потому что один его вид, одна его стать могли заставить задуматься любителей быстрой ночной наживы. Вейльбург был городом довольно спокойным, ну, разве что свернуть ночью в сторону доков или складов, или зайти на улицы с дешевыми доходными домами, или просто если не повезет. Не слишком безопасно было и на речной набережной, да и в паре мест, находящихся в тени городских стен, следовало быть осторожнее. Но в целом, город был вполне дружелюбным, если только знать несколько его мрачных секретов.

Не знаю, то ли из-за присутствия этого могучего парня, то ли просто ввиду спокойной, очень светлой ночи, мы дошли до дома, купленного Баумом, не только без всяких приключений, но и без тени возможности, что приключение могло бы вообще случиться. Лишь раз вдалеке мы увидели огни ламп, услышали говор мужчин из патруля, и «ррум, ррум» — застучали по брусчатке их подкованные сапоги. Когда мы встали перед дверью аптеки, парень хотел молча уйти, но я его остановил.

— Подожди-ка, — приказал я и полез в карман. Вытащил из него трехгрошовик. — Держи, выпей за наше здоровье, — сказал я.

— Покорнейше вас благодарю, мастер инквизитор. — Грубое лицо силача прояснилось в искренней улыбке. — Но так как я не пью, то хоть еды себе накуплю, потому что такой уж я есть, что сколько бы мне ни дали, все мне мало.

А потом он ушел, шагая длинными шагами, весело посвистывая и размахивая фонарем.

— Эх, быть бы такой простой натурой, — вздохнул аптекарь. — Что такому нужно для счастья, кроме как наесться досыта?

— Это был бы интересный опыт, — сказал я. — Дать ему есть, сколько он хочет, и тогда посмотреть, какие в нем проснутся следующие потребности, когда он ощутит блаженную сытость.

Баум поднял указательный палец.

— Я уверен, что, как и всякий самец, наевшись, он захочет совокупляться.

— Верно, — согласился я с ним. — А что дальше?

Аптекарь фыркнул.

— Я знаю многих таких мужчин, которым этих двух занятий: еды и совокупления, хватает на всю жизнь, так что не думаю, чтобы этот парень, натура более чем простая, захотел чего-то большего.

— Вероятно, вы правы, — согласился я с ним.

— А заметьте также, — он поднял руку, — что женщины, пусть даже и совсем простые, в отличие от самых примитивных представителей нашего пола, обычно хотят от жизни большего, чем только потребление и совокупление. — Он умолк и покачал головой своим мыслям. — Именно так, говорю вам, женщины как-то совсем другие, что аж диву даешься порой, что мы — вид, рожденный из одной и той же Божьей воли…

— Я слышал, как альпийские горцы утверждают, что праматерь Ева была сотворена вовсе не из ребра праотца Адама… — намекнул я.

— Да? — заинтересовался аптекарь. — А из чего же?

— Говорят эти горцы, что пес похитил ребро Адама и, держа его в пасти, почти сумел сбежать из Рая, но Господь Бог успел еще захлопнуть врата и таким образом отрубил псу кончик хвоста. Так что, волей-неволей, создал Еву именно из этого отрубленного собачьего хвоста, — закончил я.

Баум рассмеялся.

— Невысокого же мнения эти горцы о своих женщинах.

— Похоже, что так, — согласился я с ним.

Каменный дом, в котором Йонатан Баум устроил аптеку, стоял в переулке, укрытый от городского шума, что означало, что в него нельзя было войти прямо с улицы, но, видимо, аптекарь и не рассчитывал на случайную клиентуру, а намеревался привлечь людей состоятельных, которые бы прекрасно знали, зачем приходят.

— Квартира у меня над самой аптекой, — пояснил Баум. — Чтобы за всем присмотреть как следует.

— Вы наняли помощника?

Он кивнул.

— Пока что, как я вам говорил, у меня только сторож. Но я жду людей, которые должны прибыть из Кобленца.

Он сильно заколотил в дверь.

— Черт его знает, есть ли он внутри, — мрачно пробормотал он. — А что мы сделаем, если его не будет? — озаботился он. — Вернемся к «Козлику»?

— Воля Божья, — ответил я.

К счастью, нам не пришлось ломать голову над тем, что делать с собой в случае отсутствия сторожа, так как после нескольких сильных ударов и пинков (а кулаки и ноги у Баума, как я заметил, были довольно сильными) мы услышали ворчливый голос, шарканье, а затем кто-то начал громко и уже отчетливо проклинать нас паршивыми содомитами, вшивыми обезьянами, сукиными сынами, чертовыми выродками, облеванными свинопасами и прокаженными потаскухами. Баум слушал это, и на щеки его выполз румянец, конечно, не от стыда, а от возмущения. Ну и, видимо, он не был до конца уверен, как я отреагирую на такой поток грязной брани. На самом же деле меня это нисколько не волновало, потому что с какой стати меня должно было волновать, что говорит какой-то старый сторож, который даже не знает, кого проклинает.

Наконец, когда сторож встал у самого порога, Баум сильным, но язвительным голосом объяснил ему, кто ждет открытия двери. Если он думал, что сторожа это тронет, он сильно ошибался. Старик, правда, впустил нас внутрь, но пробормотал лишь, что уже поздно, и порядочные люди в такое время спят в своих постелях, а не шляются по улицам, как какие-то проходимцы, особенно когда они — уважаемые инквизиторы и аптекари. А потом, когда он закончил, просто вручил ключи Бауму, повернулся и ушаркал вглубь дома.