Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 82)
Фон Берг скривился и нетерпеливо щёлкнул пальцами.
— Разумеется, я щедро пожертвую Инквизиции в обмен на помощь, — бросил он.
Я посмотрел на людей, покидавших территорию Обезьяньего Дворца. Они с любопытством разглядывали и нас, и гружённую повозку.
— Все эти люди, — я описал рукой широкий круг, — пойдут сейчас рассказать своим семьям, друзьям и соседям, что из дворца выехала повозка, гружённая драгоценностями. Наверняка слушателям будет очень интересно, сколько они точно стоят и куда направились, — добавил я.
Граф прикусил губу.
— Что же вы предлагаете? — холодно спросил он.
Я подошёл к нему очень близко и сказал уже тихо и по-латыни:
— Люди, которых вы наняли, как только разберутся что к чему, возьмут, сколько каждый из них унесёт, и оставят вас с остальным добром. Так что боюсь, что очень недолго вы будете богаты, господин граф.
Он скрестил со мной взгляд. Мои слова ему, разумеется, не понравились, но он должен был прекрасно понимать, что я не строю несбыточных фантазий, а предсказываю будущее с большой долей вероятности. С ещё большей вероятностью можно предположить, что, если фон Берг попытается этих людей остановить, они его убьют. И даже если это он их убьёт (в конце концов, он был опытным и смелым фехтовальщиком), его положение от этого ничуть не улучшится. Он останется один с повозкой богатств, на которые каждый в округе будет иметь виды.
— Теперь вы хотите подать мне руку и вытащить из пропасти, — констатировал он наконец. — Но ждёте, чтобы я понял, что это будет мне немало стоить. Так вот, я это уже понимаю. Сколько?
Я прекрасно знал, чего потребую от фон Берга, и, хотя и размышлял, делаю ли я правильный выбор и не слишком ли рискую, интуиция подсказывала мне, что я должен пойти именно на такое решение. Ведь мы, инквизиторы, должны были сочетать предусмотрительную рассудительность с дерзостью. Но это не означало, что наши решения, даже если и дерзкие, не должны были быть продуманными.
— Я попрошу графа, чтобы он, пользуясь подорожной, вывез из города некий товар, который я ему доверю, — сказал я. — Граф же будет так любезен и даст дворянское слово чести, что мой товар доберётся в целости и сохранности до назначенного места.
Говоря о «слове чести», я не был уверен, значит ли это понятие для фон Берга хоть что-нибудь. Я знал ведь негодяев, рождённых под несчастливой звездой, висельников и самых отпетых оборванцев, для которых убить человека было как плюнуть, а грабежи и насилие они считали обыденностью, но которые своё слово так свято чтили, что скорее дали бы себя изрубить, чем его нарушили. И я знал также людей уважаемых и на первый взгляд порядочных, для которых слово чести было лишь ничего не значащей риторической фигурой, и они потом удивлялись, как кто-то может упрекать их в том, что они его не сдержали. Я понятия не имел, к какому из этих видов принадлежит фон Берг, но надеялся, что он ближе к первому, чем ко второму. С одной стороны, он, при всём своём негодяйстве, был гордым аристократом и мог полагать, что именно честь, хоть и своеобразно понимаемая, отличает его от черни. С другой же стороны, он мог считать, что его не обязывает слово чести, данное, во-первых, под принуждением, а во-вторых, кому-то, кто был ниже его по сословию… Однако, с третьей стороны, он мог счесть, что лучше сдержать слово и не навлекать на себя гнев инквизиторов. Ибо мог он быть графом, опытным фехтовальщиком и отчаянным храбрецом, но у Святого Официума были длинные руки, а инквизиторы славились скорее неуступчивостью, чем сговорчивостью.
— Ну-ну, вы меня заинтересовали, мастер Маддердин. — Он широко улыбнулся. — Что же такое вы хотите так быстро вывезти из Вейльбурга? — Он сощурился и внимательно на меня посмотрел.
Внезапно он хлопнул в ладоши.
— Знаю! Это та девушка, что Касси у вас похитил, а вы её отбили, — воскликнул он, довольный собой.
— Склоняю голову перед догадливостью графа, — учтиво ответил я и был впечатлён тем, что фон Берг действительно был прекрасно осведомлён о причине беспорядков.
— Значит, вы хотите именно мне доверить прекрасную и юную девицу, — он особо выделил слово «мне». — Вот как…
— Девушка является собственностью Святого Официума, — равнодушно произнёс я, но был уверен, что он понял, что это действительно важное предложение. — Однако в городе ей угрожает опасность со многих сторон. Мы могли бы её защищать, но не хотим провоцировать новые столкновения. Поэтому я и подумал о графе и о том, не соизволит ли он помочь самой могущественной организации нашего мира.
— Хорошо сказано, — похвалил он меня. — Чего-то ещё вы захотите в обмен на защиту?
— Половина имущества останется у нас, — учтиво сказал я. — И будет выдана графу в тот момент, когда девушка благополучно доберётся до места. Я выпишу соответствующие официальные квитанции.
Он некоторое время смотрел на меня, а затем покачал головой.
— Что-то мне подсказывает, что независимо от судьбы девушки я никогда не увижу этой второй половины, — заявил он. — Но пусть будет по-вашему. И так половина лучше, чем ничего. А может, как-нибудь мне удастся у ваших начальников выторговать или отсудить мою собственность.
Что ж, графу было на удивление легко называть добро, награбленное в Обезьяньем Дворце, «собственностью». Но ведь в нашем договоре речь шла не только о награбленном добре или его половине, — ставкой в нём была просто жизнь самого фон Берга. Окружённый инквизиторами, он спокойно и безопасно выедет из Вейльбурга, а дальше, зная его, он, вероятно, справится уже сам.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ БУРИ
Как и предвидел фон Берг, беспорядки угасли не скоро. Сперва бои переместились из Обезьяньего Дворца в квартал доходных домов и на набережные, а затем жаждущая зрелищ толпа хлынула в сторону более богатых районов города. Против черни выставили не только городскую стражу, но и цеховые патрули, однако, прежде чем с этой напастью удалось совладать, кто-то, как то обычно и бывает во время войны и ширящегося хаоса, подпустил огня, и многие дома объяло пламя.
Слава Богу, в ту же ночь хлынул ливень, столь могучий, будто он не только хотел угасить бушующее пламя, не только остудить раскаленные докрасна головы, но и вовсе намеревался наслать на нас невиданный потоп. Видимо, небесам наскучило испепелять горожан солнечными лучами, и за все недели этого зноя они решили отыграться, на сей раз обрушив на нас фонтан ливня, столь плотный, что в нескольких шагах ничего не было видно. Думаю, именно этот дождь и спас Вейльбург от еще больших потерь, ибо он не только остановил пожары, но и умиротворил настроения, погасив волнения.
Однако это был еще далеко не конец. Войска князя-епископа, доселе довольствовавшиеся лишь строгим надзором за соблюдением карантина, теперь ринулись на город штурмом. И с великими и болезненными для себя потерями были отбиты горожанами, кои прекрасно осознавали, что месть Его Высокопреосвященства за смерть архидиакона может оказаться для Вейльбурга и его жителей смертельно суровой. И вот эта, уже настоящая война между епископом и Вейльбургом, должно быть, переполнила чашу горечи и чашу терпения имперских властей, ибо несколько дней спустя в город в качестве миротворцев вошли имперские войска, а вместе с ними вернулись и инквизиторы, что я сам приветствовал с огромным облегчением, ибо сыт был по горло бременем ответственности и принятием решений. Мучила меня и совесть за то, что втянул своих товарищей в битву, и сразу после нее я так говорил Людвигу Шону:
— Ты из-за меня лишился трех пальцев.
Людвиг широко улыбнулся и пренебрежительно махнул здоровой рукой.
— И впрямь, что за глупая потеря? Да еще и под самый конец нашего славного приключения! И жаль, что тебя не было и ты не видел, что я сотворил с тем, кто меня так «прооперировал», — ядовито рассмеялся Людвиг. — Но скажу тебе, Мордимер, — продолжил он уже серьезным тоном, — совсем недавно я осознал, что эти пальцы никогда не служили мне для чего-либо важного. Так что можно считать, потеря совсем невелика. Ибо скажи сам: разве тремя пальцами левой руки ты когда-либо делал что-то настолько существенное, чтобы их отсутствие изменило твою жизнь?
Вот такими они были парнями! Кровь от крови и кость от кости. Тем не менее я опасался, как бы участие в этой вейльбургской заварухе не сказалось дурно на их дальнейшей карьере в Святом Официуме, а потому в отчете, который мне пришлось составить (весьма длинном и подробном), я всячески приуменьшил их роль, взяв на себя полную ответственность за принятые решения. А затем, как я и ожидал, получил приказ явиться в Кобленц, назначение же в Вейльбург было временно приостановлено. Впрочем, я был уверен, что эта «временность» — лишь на краткий миг, и в Вейльбург я уже не вернусь, по крайней мере, в качестве инквизитора. Однако, прежде чем покинуть город, мне еще представился случай познакомиться с братом покойного Йонатана Баума.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
АПТЕКАРЬ КОРНЕЛИУС БАУМ
Корнелиус Баум был до того похож на своего брата, что, увидь я их стоящими рядом, непременно бы заключил, что они близкие родственники. Разница была лишь в том, что у Корнелиуса морщин было несколько больше, волосы тронуты сединой, взгляд острее, а уголки губ опущены, словно застывшие в неприязни к миру и его обитателям.