Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 84)

Что ждало меня в Кобленце? А кто может знать, что ждет инквизитора? Какие важные миссии, какие эпохальные баталии и какие великие вызовы? А впрочем, даже если бы не было ни миссий, ни баталий, ни вызовов, а лишь кропотливый, почти незаметный извне труд, то главным оставалось одно: верная служба Богу и нашей святой вере.

Медленно продвигаясь шагом, я приближался к городским стенам и видел толпу людей, трудившихся на разборе завалов в квартале доходных домов. Каменные строения стояли, словно склонившиеся в трауре гробы с прогоревшим дном, а между ними сновали в поте лица люди, подобные муравьям, унося кирпичи, дерево и камни. Кое-где из-под обломков еще поднимались струйки дыма. Городские ворота были распахнуты настежь, и на выезжающих никто не обращал внимания, вооруженные же стражники следили лишь за теми, кто хотел въехать, и довольно подробно их расспрашивали.

— Прощай, о, прощай, милый моему сердцу Вайльбург, — произнес кто-то рядом со мной с громким пафосом, и я поднял глаза из-под капюшона.

Голос принадлежал невысокому мужчине с лицом добродушного горожанина. Щеки у него были пухлые, словно он засунул за них по маленькому яблочку, а усики напоминали тонкие шнурочки. Он был одет во все черное и сидел на ладной пегой лошадке. Он обернулся и весело помахал городу на прощание, затем перевел взгляд на меня.

— Недолго ты служил в этом городе, Мордимер, но нечего скрывать, что многое в нем произошло… — он сделал паузу и слегка скривил губы. — В том числе и по твоей милости.

— Мы не знакомы, не так ли? — это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— О, я-то тебя знаю очень хорошо, — улыбнулся мой непрошеный спутник. — Но ты, вероятно, и впрямь меня не помнишь. Скажи мне: почему ты не покинул город, хотя тебе было ясно приказано это сделать?

Я присмотрелся к нему повнимательнее. Его лицо вызывало какие-то смутные ассоциации, будто этот человек был даже не обрывком прошлого, а тенью этого обрывка, и неведомо, настоящей или воображаемой. Кем он был, я мог лишь догадываться, ибо ни один простой незнакомый горожанин не осмелился бы назвать магистра Инквизиции по имени. И ни один простой незнакомый горожанин не знал бы содержания тайного, зашифрованного приказа, который я проигнорировал.

— Я полагал, что официальный допрос состоится только в Кобленце, — сказал я.

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Я ни в коем случае не намерен тебя допрашивать, Мордимер, — заверил он. — И не собираюсь судить о твоих поступках, какими бы неуместными они мне ни казались. — Его голос оставался мягким и подкупающе вежливым. — Я просто хотел бы знать твои мотивы.

Мгновение я молчал.

— Я оценил ситуацию и принял те решения, которые счел нужными, — наконец твердо ответил я. — И не намерен обсуждать это ни здесь, ни сейчас, ни с тобой, дорогой товарищ без имени и фамилии, — добавил я, глядя ему прямо в глаза.

— Кнабе, — произнес он. — Дитрих Кнабе. Так звучат мои имя и фамилия.

Мне это ничего не говорило, но это вовсе и не обязано было быть его настоящим именем. Или же у него могло быть столько имен и фамилий, что он и сам уже не знал, которое из них подлинное.

— Прекрасно, — сказал я. — Что, однако, ничего не меняет в том, что у меня нет желания говорить о событиях в Вайльбурге.

— Полгорода пошло с дымом, — заметил он.

Я проигнорировал его. Впрочем, во-первых, с дымом пошла не половина города, а лишь часть квартала доходных домов, а во-вторых, трудно было усмотреть мою вину в том, что толпа, разъяренная блокадой и терзаемая эпидемией (а также страхом перед ней), учинила самосуды, грабежи, разрушения и поджоги. Не сегодня стало известно, что чернь подобна воде, кипящей в котле под крышкой. В какой-то момент содержимое раскаляется настолько, что пар срывает крышку, какой бы тяжелой она ни была. Именно так и произошло в Вайльбурге. Городские бунты вспыхивали всегда и всегда будут вспыхивать. Ибо простой люд бунтует не только тогда, когда он разгневан действиями властей или напуган бедствиями. Он бунтует и тогда, когда пресыщен миром, благополучием и бездействием, или когда правитель обходится с ним слишком разумно и мягко. Ибо разумное и мягкое обращение не только не пробуждает в черни чувства благодарности, но и укрепляет ее во мнении, что от слабой власти можно безнаказанно требовать все больше и больше. Именно поэтому единственное лекарство от амбиций голытьбы — это кнут, применяемый с должной силой и частотой.

— Позволь, я расскажу тебе одну историю, мой дорогой Мордимер.

Мне не понравилось, что он называет меня «мой дорогой Мордимер», но я счел совершенно бессмысленным говорить ему об этом, а потому промолчал.

— Слушаю внимательно, — только и сказал я.

— Жил-был один епископ, который вел спор с одним городом из-за одних больших богатств…

— Кажется, я знаю эту историю, — прервал я его.

— О, ты знаешь лишь обложку книги, — Кнабе мягко взглянул на меня. — Я же хочу поведать тебе о ее содержании.

В его взгляде и тоне было нечто, посоветовавшее мне больше его не перебивать.

— Город хотел сберечь свое богатство, епископ хотел это богатство забрать, послав на задание своего гордого… — он сделал едва заметную паузу, — родича.

Я кивнул.

— Но издали за этим конфликтом наблюдала еще одна сила, — продолжал Кнабе. — Такая сила, что обычно смиренно стоит в тени, дабы все вокруг видели не ее, а тех глупцов, что кичатся, купаясь в лучах славы.

Я снова кивнул, ибо почти такими же словами, разве что не столь невыносимо напыщенными, я и сам объяснял принципы действия Святого Официума. Это мы всегда стояли в тени. Незаметные, но в то же время видящие все и всех.

— Эта сила, — продолжал Кнабе, — ждала, когда сопротивление горожан ослабнет и они подчинятся воле епископа…

— Вот как, — искренне удивился я, ибо Инквизиция не была известна тем, что поддерживала иерархов в их конфликтах с городами. Особенно когда речь шла об иерархах, настроенных к нам откровенно враждебно, как князь-епископ. — Если позволено спросить: почему мы этого хотели?

Кнабе кивнул.

— Вполне справедливый вопрос, Мордимер, ведь мы не слишком-то стремимся ублажать богатых, порочных епископов или подлых кардиналов, не так ли?

Ага, значит, мой спутник недолюбливал пурпуроносцев примерно в той же степени, что и я. Приятно знать, что у нас было нечто общее, помимо организации, которой мы служили.

— А собака зарыта в том, мой вспыльчивый друг, — на этот раз он смотрел на меня холодно, и взгляд этот не вязался с, казалось бы, шутливыми словами, — что все состояние епископа, а следовательно, и только что полученные от Вайльбурга права на разработку соляных копей, вскоре перешло бы в нашу собственность.

Я молча смотрел на него. Долго.

— Епископ должен был быть обвинен, — не спросил я, а глухо констатировал.

— Должен был быть обвинен и осужден, — ответил Кнабе. — Святой Официум счел, что ни один голубых кровей иерарх уже давно не горел на инквизиторском костре, и счел также, что в связи с этим пора напомнить духовенству о былых временах и старых, добрых обычаях.

— Но ведь… ведь… вы можете, мы можем… — поправился я. — Все это еще можно сделать. Состояние епископа и так велико, а урок духовенству перед всем миром всегда будет полезен.

Кнабе покачал головой.

— Может, мы и могли бы это сделать, — согласился он со мной. — Но ты убил нашего главного свидетеля обвинения…

Я смотрел на него в оцепенении.

— Умберто Касси предал своего отца? — наконец изумленно спросил я.

— Предал бы, — Кнабе сделал сильное ударение на слоге «бы». — Ибо ты ведь не думаешь, что он стал бы нам перечить во время квалифицированных допросов с применением инструментов?

Я вспомнил архидьякона и подумал, что в обмен на спасение жизни он отправил бы князя-епископа не только на инквизиторский костер, но и прямиком в самое пекло. А может, ему не нужно было бы и обещать отпущение грехов, а просто легкую смерть.

— Я тоже думаю, что предал бы, — ответил я.

— А за ним пошли бы и другие. Домочадцы, слуги, друзья. — Он улыбнулся. — Ты и сам знаешь, как это обычно бывает в подобных случаях.

Кнабе описывал все так, будто это был процесс несложный и очевидный. Нет, таким бы он не был. Арест влиятельного и могущественного князя-епископа вызвал бы сопротивление и ярость со многих сторон. Это не понравилось бы не только Ватикану и имперскому духовенству, не только императорскому двору, но, я был уверен, и многие вельможи стали бы яростно протестовать, подозревая, что раз уж Инквизиция взялась за князя крови, то вскоре не побоится дотянуться и до них самих или их семей.

— Дело было бы непростым, но чтобы его облегчить, нам нужен был Касси, — произнес Кнабе, словно прочитав мои сомнения. — Известный ватиканский священнослужитель и одновременно сын епископа в качестве свидетеля обвинения был бы великолепен. Незаменим.

Мы молчали довольно долго.

— И что теперь? — спросил я.

— Ничего, — ответил Кнабе. — Инквизиция вечна. Если наш план относительно епископа, этого или другого, отложится на год, два или даже на десять лет, для всей организации это не имеет большого значения. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде снова был холод. — Что, однако, не означает, что инквизитор, который спутал наши планы, может беззаботно пройти мимо своей глупости и неподчинения, а в конце счесть, что ничего страшного не произошло.