Яцек Дукай – Империя туч (страница 27)

Зима. Пруд в маленьком садике за виллой в Иокогаме замерз.

Тень на льду – а ведь я ступаю так легко – по самому верхнему слою кожи мира.

Скрипит бумага, которой не коснулась кисть Солнца.

Кийоко разрешено выходить в сопровождении служащей. Иногда к ней присоединяется господин Рейко. Кийоко уверена, что после тех прогулок он составляет подробные отчеты.

Мы приобретаем особую чуткость и достоинство, живя жизнью персонажей из собственных рассказов. Лишенная мелочности скрупулезность имперского чиновника-философа не позволяет господину Рейко отвратить взгляд и от правды о себе. Кийоко вздрагивает при мысли о судьбе человека, который обязан узнать "зачем и почему", прежде чем улыбнуться ребенку, прежде чем перепрыгнуть лужу, прежде чем поддаться страсти.

За каждым поклоном господина Рейко, за каждым взглядом господина Рейко скрываются сотни кандзи, вопрошающих и поясняющих тот поклон, то взгляд.

Невозможно представить себе более утонченного палача.

У Кийоко имеются деньги на мелкие покупки. Она разговаривает с продавцами, словно с самыми лучшими друзьями. Все они весьма этому рады, точно так же, как ее радуют их дешевые сладости и благовония.

Еще она покупает газеты, день за днем. Япония подвергла бомбардировке очередные порты Китая, в том числе и те, в отношении которых идут переговоры. Стратегия блокирования флотов и морских путей тяжелыми обстрелами с недостижимых высот приводит к тому, чтобы полностью отрезать от дальневосточного театра военных действий державы Запада. Флот Рожественского на своем пути приостанавливается для все более длительных учений и ремонтов, он явно заблудился между континентами, океанами и эпохами военных технологий. Никто еще не разработал осмысленной тактики сражения морских судов против воздушных. Героический рейд трех Соколов (газеты публикуют фотографии пилотов) завершился успехом, то есть разрушением путей Транссибирской Магистрали. Царские войска чахнут, лишенные подкреплений и поддержки. Владивосток сдался генералу Ояма Ивао без длительной осады, исключительно под угрозой непрерывного огня с небес. Правительство Его Императорского Величества Муцухито выпускает третий транш облигаций военного заем, значительная часть средств от которых должна пойти на расширение металлургических производств и верфей tetsu tamasi. Кацура Таро подал в отставку, премьером стал граф Ямамото Гонбее. Такасаки Масакаце, директор Бюро Поэзии, на первой поэтической коллегии нового года предложил императору тему: Весь Народ в Радости. Муцухито не выразил согласия с Радостью. Сам он выбрал тему: Горы в Новый Год. "Небо в канун – нового года такое спокойное – что Солнце утра – плывет над горой Фудзи – словно в тумане".

Скрипит бумага-снег.

Кийоко по достоинству оценила вкус теплого саке. Она присматривается к тем же пальцам кисти, рисующим знаки перед и после трех чарок саке. Присматривается к тому же самому лицу. Расчесывая перед зеркалом волосы, она задает молчаливые вопросы своему отражению, словно безумной незнакомке.

Еще до того, как служанка приготовила ужин – другой знакомый незнакомец появляется из морозного мрака.

Наполовину сожженная голова, черный мундир, взгляд-гвоздь.

"Завтра забираю тебя на Хоккайдо". "О! Выходит, так! Неужели директор Исода получил ответ от Сумицу-ин?". Капитан Томоэ Рююносуке не оскорбит Кийоко каким-либо чувством. "Никто не собирается ждать; цуя и похороны состоятся незамедлительно. Твоя мать совершила джигай. Кийоко".

Мисс Торн, наверняка мисс уже раньше стало известно из вашей прессы, ибо скандалы европейских столиц быстрее всего окружают земной шар; тем не менее, пишу как личность, черпающая эти знания из собственного опыта, вернувшись буквально только что из Венсенского леса и осмотрев разрушения на Рю де Пари и соседствующих улицах. Я разговаривал с жителями. Даже провел небольшое следствие, пойдя по следу денег, которыми был оплачена аренда наиболее поврежденных домов. Прошу не верить статьям журналистов, гоняющихся за сенсациями, приписывающих пиратам-аэронавтам безумие и какой-то азиатский фанатизм (к тому же в Париже действует значительная польская диаспора, и подозрения были обращены на нее). Битва разыгралась в ночь после Рождества и, по всем свидетельствам, на сей раз нападение осуществил более тяжелый воздушный бомбардировщик, а Соколенку пришлось бежать, поджав хвост. Приняв, что ранее, в результате очередного незавершенного абордажа, не был осуществлен обмен экипажами между воздушными машинами, я воспроизвожу ночные события следующим образом: господин Эзав после гибралтарского столкновения, в котором его машина сильно пострадала, и после которого, как нам известно, он нанимал у португальцев инженерную помощь, он тайно отправился (именно потому ночью, да еще в праздник) в место, где он мог бы рассчитывать на поддержку специалистов. Я ведь открыл историю того промышленного комплекса на Рю де Пари: еще пять лет назад средства на его содержание поступали непосредственно со счетов RedHandLtd., фирмы, зарегистрированной в Сингапуре неким С. Вокульским как основным владельцем и председателем правления и Д. (или же Б.) Гейстем в качестве миноритарного пайщика и директора во Франции. Этот "Гейст" заставил меня вспомнить слова господина Эзава, сказанные им во время пикника под Пекином, когда он рассказывал нам историю Кораблей Духа. Из этого же мы можем видеть еще и то, что господин Эзав не оставался в контакте с европейскими силами. Весь промышленно-лабораторный комплекс в Шарентон был закрыт несколько лет назад. И что сразу же представляется очевидным заключением: эта братоубийственная вражда так быстро не закончится. Господин Эзав и господин Якуб ищут здесь поддержки и помощи у своих друзей и сторонников, ищут – и находят ее (а не у диаспоры ли?). Они заново вооружились. Пополнили запасы топлива. Завербовали свежих людей. В развалинах на Рю де Пари были обнаружены останки трех мужчин, которые проживающие по соседству не идентифицировали; среди них только у одного были решительно восточные черты лица. Проблема идентификации усложняется еще и тем, что тела серьезно подавлены и обгорели. Наивысший из павших – нельзя утверждать со всей уверенностью, что это не господин Эзав (или же господин Якуб). Я подкупил охранника городского морга.

Моя мисс Торн, опасаюсь, что вам придется согласиться с совершенно иной перспективой и масштабом этих состязаний в вопросах чести (конечно же, если речь здесь идет о чести). Гибнут люди. Машины портятся, и машины восстанавливаются. Иные страны, иные континенты, иные политики. Они будут драться. Все небо принадлежит ним. Не вижу, что в подобном ходе событий могло бы притормозить это братское неистовство. Кроме безоговорочного уничтожения.

Уже над Иберийским полуострове они появились в несколько иных летучих машинах тяжелее воздуха. Похоже, что господин Эзав установил себе пушки более тяжелого калибра, увеличил крылья. Господин Якуб приспособил нечто вроде трубы для производства маскирующих туч и мощную электрическую динамо-машину. Боеприпасы оба поменяли на земные. Покрываемый заплатами панцирь они красят в другие цвета. Они приспосабливаются. Учатся. Модернизируются.

Прилагаю фотографии.

замолк храмовый колокол

но мир все так же звучит

звоном цветов

文

明

開

化

цивилизация и просвещение

Ее приветствуют кваканье лягушки и гром водопада.

Насколько же могущественны чары бесполезных вещей!

Они ненавидят друг друга больше жизни..

Ее приветствуют кваканье лягушки и гром водопада.

Выйдя из экипажа за первым мостом, она не направляется к деревушке Окаму, не направляется в сторону Трех Долин; нет, идет прямиком в дом над водопадом.

Который стоит пустой и холодный. Похороны состоялись два дня назад. Служащие (две сестры) выехали к родным.

Хрустальная белизна спекшегося в глазурь снега прожигала зрачки. У Кийоко две сумки и небольшой военный ранец. Она возвращается в дом, где никогда не становилась ее нога; в тень жизни матери, которой она не касалась и пальцем.

Она разводит огонь в очаге и в котацу. В церемонии с участием всего одного человека пьет горячий чай в главной комнате на четырнадцать татами.

На пустой белой стене напротив – единственный свиток какеджику.

無

常

Кийоко не помнит материнскую каллиграфию. Возможно, это ее рука.

Господин Айго умер в третий день декабря. То была случайность. Господин Айго упал с лошади после сумерек, возвращаясь после целодневного совещания с shihō-shoshi, что вел его гражданские дела перед судами Окачи. Мать Кийоко обрезала волосы, похоронила мужа, попрощалась со знакомыми, после чего вскрыла себе шейную артерию. Не хватило новорожденного, жестокая беспомощность которого удержала бы ее среди живых.

Знаком какого языка записать то, что соединяло мать Кийоко и господина Айго? Это не была love. Не была это и αγάπη. Не была и 義 理.

На пустом белом поле – одинарный след лиса.

Кийоко спит, прижавшись к теплому котацу.

Утром ее выманивает на двор голос древесной лягушки. Откуда лягушка посреди зимы? Кийоко кружит между лесом, наполовину замерзшим ручьем и присыпанным свежим пухом снегом домом, выслеживая загадочную ошибку природы.

На залитом солнцем берегу, над водопадом – очередная церемония с участием одного-единственного исполнителя. Кийоко выпивает вид, словно пейзаж с ширмы эпохи Асикага: черно-белый сток вулкана, пересеченная наполовину сочной тенью котловина с деревушкой Окаму, робкая речечка, искушающе вьющаяся от одного мостика к другому.