Яся Белая – 8 марта, зараза! (страница 20)

В университете меня ждёт новый сюрприз: на меня сразу же налетает наша староста, Дарья Панасёнок. Полноватая, низенькая, с толстой косой. Отличница и профессорская внучка.

— Нибиуллина, тебя в деканат, срочно! — тараторит она, округляя свои и без того круглые глаза.

Мчусь мимо одногруппников, подпирающих стену под аудиторией, в которой будут пары. Ловлю на ходу смешок. Мажу краем глаза двух заговорщиц — Динка и Людка довольно ухмыляются. Это не к добру.

Насколько не к добру — понимаю, когда оказываюсь перед Федором Максимовичем, нашим деканом. Он маленький, тощий, но со стержнем. Старой закалки — взяток не берёт, работ из интернета не признаёт.

И сейчас кладёт передо мной мою.

— Потрудитесь объяснить мне, Алла Альбертновна, что это такое?

— Моя работа, Фёдор Максимович. Курсовая по истории искусства.

— Здорово, что вы помните, по какому предмету работа, — говорит он дребезжащим от возмущения голосом. — Может, ещё и просветите меня на тот счёт, как вы над ней работали? Перечислите мне литературу, на которую опирались.

Боже! Да я в неё и не заглядывала! Гектор скачал, я отформатировала, распечатала и сдала. Как и остальные. В тот же день.

— Я уже не помню, — вру, краснея до корней волос.

— Какая же короткая у вас память, дитя моё! — он картинно всплёскивает руками. — Я вот диссертацию тридцать лет назад защитил, но до сих пор могу перечислить все источники. Потому что проработал их досконально.

Мысленно закатываю глаза. Сюда бы Гектора. Они бы померились принципиальностью.

— Да скачала я её в интернете! — признаюсь честно, чтобы быстрее прекратить эту бессмысленную беседу. — Как и сотни студентов нашего вуза! Только вот прицепились вы почему-то именно ко мне?

И я понимаю почему — кстати вспоминаются довольные морды Людки и Динки. Сучки!

— Не ровняйтесь на других, Алла Альбертовна. Они будут отвечать за себя сами. А ваша работа — аннулируется. Отметка за неё вам засчитана не будет. Я уже сообщил об этом вашему куратору, и она со мной согласилась. Так что напишете работу заново и желательно — до конца сессии, иначе будете отчислены.

Ну, приехали! Этого ещё не хватало!

Но спорить не могу — лишь киваю, плетусь прочь из деканата. Заворачиваю в туалет и, давясь слезами, открываю WhatsApp и наговариваю Гектору голосовое сообщение:

«Помнишь ту курсовую, что ты скачивал для меня? У тебя в кабинете? Мне её завернули. Придётся переписывать заново. Две сучки из моей группы меня слили. Динка, у которой тётка флорист, — ты ещё тогда обстебал её работы, — злится на меня, что я не посвящаю её в наши с тобой постельные тайны… Хнык-хнык… Гектор, мне так хреново сейчас».

Ответ приходит быстро. Он пишет: «Алла, не смей отвлекать меня всякой дурью. Я занят. У меня важные переговоры. И я тебе говорил. Это у вас семейная черта такая — сначала лажать, а потом искать виноватых?»

Строчу: «Вообще-то я ждала от тебя поддержки, а не нотаций!»

Отвечает: «Извини, что не оправдал ожиданий» — и исчезает из сети.

У меня нет настроения идти на занятия. Всё равно ничего в голову не войдёт, когда в таком состоянии. Поэтому спускаюсь и прошу водителя (надо будет всё-таки как-то спросить его имя) отвезти меня домой.

Запираюсь у себя в комнате и тихо горько плачу. Как меня достало его грёбанное правдолюбие и чистоплюйство! Я хочу, чтобы он был на моей стороне. Всегда! Даже если я не права. Нет — если сто раз не права! Потому что я — его женщина. Потому что любящие так поступают. А, значит, он не любит меня. Впрочем, он ни разу этого мне и не говорил. Ничего не обещал. А все те чувства, что я увидела в его глазах в наш первый и пока единственный раз — показались. Я их придумала.

За окном уже почти полночь, когда улавливаю голоса и шевеление в гостиной. Выхожу.

Двое мужиков мрачного вида затаскивают в дом в дымину пьяного Гектора. Они тоже изрядно навеселе. Что-то пытаются петь нестройными голосами. Но дружки его хоть на ногах держаться, а Гектор и вовсе висит на них, как тряпичная кукла…

У кого-то переговоры удались.

Все они одеты странно — в какую-то защитно-зелёную робу без опознавательных знаков. У Гектора — чистюли и педанта — одежда ещё в каких-то пятнах и грязи. Да ещё и порвана в нескольких местах.

Интересно нынче договариваются.

Наверное, почувствовав, что я смотрю на него — Гектор оборачивается. И я вижу не человека — монстра. Взгляд тяжёлый, недобрый и полный клубящегося мрака…

2(17)

Несколько секунд, попав в плен этого взгляда, я не могу не моргнуть, не вздохнуть. От страха просто цепенею.

Я никогда прежде не видела Гектора таким. И сейчас мне очень страшно. Однако Гектор вскоре прерывает зрительный контакт — бормочет что-то нечленораздельное и начинает заваливаться.

Спутники (или, наверное, правильнее собутыльники) подхватывают его и тащат к дивану, переговариваясь:

— Клади сюда. Вот так.

Мой страх трансформируется — Гектор напился так, что ничего не соображает. Сейчас он заснёт, а я останусь одна с двумя чужими мужиками. Притом — выпившими. Отец был игроманом, но не пил. Я понятия не имею, как вести себя с людьми, которые находятся под властью зелёного змия.

— Эй, хозяюшка, — обращается ко мне один из «коллег» Гектора — здоровенный, квадратный и с квадратной же челюстью, — нам бы бинты, вату, нож и спирт. Найдётся?

Из всего перечисленного мой мозг улавливает только последнее — спирт. Догоняться собираются?

— Может, вам уже хватит?! — делаю попытку воззвать к рассудку.

Мужик выкатывает на меня удивлённые глаза — даже в полумраке, который создаёт нижняя подсветка в гостиной — видно, какой недоуменный у него взгляд.

— Хватит что? — наконец, произносит он, переглядываясь с другим.

— Пить хватит! — взрываюсь, не выдержав.

— А кто пьёт, хозяюшка? — разводит руками мужчина.

— Кто пьёт? Да вот, друг ваш! — киваю на Гектора. Он выглядит подозрительно бледным и не пьяным, а будто тяжело больным. — На ногах не стоит.

— Где ж ему стоять, драгоценная, если его подстрелили и он много крови потерял.

— А пели вы почему?

— Да это ж твой, хозяюшка, и попросил. Говорит: не тревожьте мне жену и прислугу. Пусть лучше думают, что я пьяный. Он считал: ты пьяные голоса услышишь — носа не высунешь. Ну а мы его быстро обработаем. А утром он уйдёт раньше, чем ты проснёшься.

Во время этого короткого рассказа перед моими глазами проносятся картинки одна ужаснее другой.

Реально, лучше бы напился. Потому что мозг выдаёт: босс не связывается с криминалом; у меня важное совещание, — и отказывается верить в искренность этих фраз.

Ага, совещание у него, как же. Ага, не с криминалом. Я отлично помню, как он держал пистолет и как отморозки в моей квартире дрожали от одного его вида.

Ты лгун, мой любимый андроид. Ну, ничего, я дождусь твоих откровений.

И последним всплывает, что Гектор назвал меня женой и попросил не тревожить.

Значит, в его глазах был вовсе не клубящийся мрак. Что только не представится в игре светотеней и при богатом воображении.

— Так что, хозяюшка, поможешь нам? Пулю извлечь надо, а то твой муженёк окочуриться может.

— Может, скорую вызвать? — робко предлагаю я.

В это время Гектор открывает глаза, ловит расфокусированным взглядом меня:

— Алла, — зовёт хрипло. Подхожу, касаюсь ледяных пальцев. Он сжимает мою ладонь. — Не надо… скорую… В стационар… нельзя… клиника… твой отец… телефон на столе… кабинет… — Слова даются ему с трудом, но я понимаю, чего он хочет. Киваю, убегаю.

Хорошо, что Гектор — педант. У него в кабинете — стерильный порядок. Вещи разложены чётко, ровно, аккуратно. Я быстро нахожу визитницу из словной кости — дорогая антикварная вещица. Изящная. Открываю, листаю, нахожу нужную карточку, а на ней, как и ожидалось, координаты конкретного доктора.

Бегу назад с заветным номером.

Замечаю, что Гектор опять отключился.

Передаю номер всё тому же квадратному — резонно решив: он объяснит лучше.

Доктор обещает быть через десять минут.

Они кажутся вечностью — потому что руки Гектора леденеют, а на лбу выступает холодный пот.

Доктор вскоре появляется. Он молод, наверное, ровесник Гектора. Может, чуть старше. Высокий, стройный, в очках.

Действует чётко, отлажено, отдаёт необходимые команды. Гектор снова приходит в себя и шепчет:

— Алла, мне… нужна… анестезия…