Яся Белая – 8 марта, зараза! (страница 21)

Мужчины, столпившиеся вокруг него, удивлённо переглядываются. Врач говорит:

— Сейчас сделаю укол.

— Другая… — Гектор тянет меня к себе, и я понимаю: наклоняюсь, нежно целую.

Он улыбается — бледно, ранено, тепло…

Меня отправляют в комнату, сообщив, что дальше зрелище не для нежных женских глаз.

Но я не могу усидеть — мечусь по комнате туда-сюда, переживаю.

Куда он вляпался? Почему в него стреляли?

Раздаётся вежливый стук в дверь. За дверью — квадратный.

— Хозяюшка, всё закончилось. Твой спит. К утру оклемается. Он у тебя живучий. А мы — пойдём.

— Стойте… — запинаюсь, не зная его имени.

— Борисом кличут, — подсказывает он.

— Борис, как это произошло? Ну, что Гектора подстрелили?

— Так это ж ты сама ему голосовое прислала, когда мы на деле были. Его аж передёрнуло всего. Говорит: «Моя Алла по пустякам беспокоить не станет». Ткнул, звук сначала не отключил. Вот они и пальнули на звук.

Холодею внутри — то есть, его могли убить из-за того, что мне захотелось поныть по поводу курсовой? Боже, какой ужас.

— Кто они? — спрашиваю, а у самой голос дрожит и внутри всё. — Почему стреляли? У вас же там вроде переговоры были.

— Не задались переговоры, хозяюшка, — грустно отвечает Борис. — А ты, золотце, на будущее без серьёзной надобы мужика не дёргай. Ты для него важна очень. Боится за тебя. Может подставиться по глупости. По твоей, золотце. И быть тебе вдовой.

Судорожно сглатываю от обрисованных перспектив. Клятвенно заверяю, что никогда больше так не поступлю. Гектор там серьёзные вопросы решает, может, связанные с долгом отца. А я — реальной дурью отвлекаю.

Обжигает стыдом.

Провожаю гостей, а сама — возвращаюсь в гостиную, где спит Гектор. Укрыт пледом, который наполовину сполз, обнажая мощную грудь. На смуглой коже особенно ярко выделяются белые полосы бинтов.

Острая жалость сжимает душу.

Бедный мой. Прости. Пострадал из-за меня, дуры. Отвожу прядь с высокого лба, нежно целую. Устраиваюсь рядом, обнимая руками и ногами. Только теперь осознаю, что могла потерять, и становится страшно. И зло на себя берёт. Гектор неосознанно сгребает меня в охапку, прижимает к себе крепко-крепко, прячет лицо в волосах, шепчет:

— Любимая… Желанная… умру за тебя…

И моё сердце сходит с ума от нежности к этому невозможному мужчине.

Засыпаю в кольце его рук, только так и успокоившись наконец.

…Утром просыпаюсь со стоном — отлежала себе всё, что можно отлежать. Всё-таки этот диван не для спанья. Тем более, вместе с таким крупным мужчиной, как мой.

Продираю глаза и вижу Гектора, уже почти полностью одетого. Он застёгивает запонки на манжетах своей стильной шелковой рубашки.

Смотрит на меня как-то странно — вот теперь точно пугающе и недобро.

— Как спалось, Алла? — произносит наконец режущим, холодным тоном.

— Средне, — честно признаюсь я. — А ты чего встал? Ты же ранен. Тебе в постели надо лежать.

— А на работу за меня ты будешь ходить? — презрительно хмыкает он.

— Гектор, я не верю, что за несколько дней без тебя там всё станет.

— Я работаю не только там.

Это я уже поняла. Сказал бы — где. Мне бы было легче.

— Чем ты занимаешься на самом деле? — озвучиваю всё-таки то, что беспокоит.

— В основном, отвечаю на глупые сообщения избалованных девиц. Скачиваю для них курсовые. Мне же больше нечем заняться.

Просто сечёт меня злыми надменными фразами. Взглядом к месту приколачивает. Будто я — полное ничтожество. Судорожно сглатываю, чувствую, что начинает щипать глаза.

— А если серьёзно?

— Я уже говорил, — он устало прикрывает глаза. — Я аудитор. Самый дорогостоящий в стране, — заявляет не без гордости.

— Аудиторов не подстреливают, — мотаю головой.

Он презрительно хмыкает:

— Много ты знаешь об аудиторах. Мы забираемся в такие дебри финансовых операций, что некоторым становится некомфортно. Деньги, конечно, счёт любят, но вот ловить их многие предпочитают в мутной водичке. И отмывать не спешат.

Да, наверное, он прав. Я ничего не знаю о его профессии, но раз она связана с большими деньгами, то и впрямь может быть опасной.

— Гектор… — бормочу, пряча глаза, — я бы хотела извиниться… За вчерашнее.

— Извиняйся, — резко произносит он.

Сглатываю, смотрю ему в глаза, где вижу свой приговор, и всё-таки произношу:

— Прости меня, пожалуйста.

— Нет, Алла, так за подобные косяки не извиняются.

— А как? — хлопаю глазами, не понимая, к чему он клонит.

— Горловым минетом, Аллочка.

Даже закашливаюсь: совсем офигел, что ли, порядочной девушке такое предлагать?

— Ты шутишь?! — произношу, не веря, что он мог такое сказать.

Гектор чуть склоняет голову, рассматривает меня презрительно, а потом — будто выплёвывает:

— Я похож на шутника? — мотаю головой: нет, не похож, просто ты сейчас очень грозный, и мне страшно. — Вот и хорошо, — отвечает он на невысказанное и командует: — На колени!

2 (18)

Зажмуриваемся. Вдох-выдох. Поехали…

Будет жёстко — предупреждаю на входе

____________________

Я хлопаю глазами и ловлю ртом воздух, не в силах поверить в то, что он говорит. Человек, который вместе со мной произносил брачные клятвы в ту ночь в кабинете. Тот, кто называл меня любимой, единственной, желанной. Обещал, что умрёт за меня. Теперь же — смотрит презрительно и холодно и ждёт от меня мерзости, которой занимаются только последние шлюхи! Я никогда не стану делать что-то подобное!

— Алла, я не люблю повторять дважды, — хлещет меня своим цинизмом мужчина, этой ночью казавшийся мне единственно важным. — Лучше сделай сама. Не заставляй применять силу.

Сейчас, сидя на диване, я кажусь рядом с ним совсем крохотной. Мне приходится высоко задирать голову, чтобы смотреть на него. Он возвышается надо мной, как грозное карающее божество. Да, я готова принять кару. Я раскаиваюсь в глупости. Но это…это слишком жестоко…

На меня наваливаются одиночество и отчаяние. У меня не остаётся выбора — только взывать к жалости и умолять о пощаде.

Я падаю на колени, молитвенно складываю руку и, захлёбываясь слезами, прошу:

— Гектор… пожалуйста… я не могу…

Вскидываю на него глаза, полные слёз, и жду — милости, сострадания, понимания.

Мама как-то говорила мне: «Если мужчина по-настоящему любит — его тронут твои слёзы»