Ярослава Осокина – Бумажные доспехи (страница 25)

Полная очистка в прошлом году ни к чему не привела — со временем пустырь вновь наполнился паранормальной жизнью, и патруль регулярно наведывался в это место, чтобы держать под контролем всех незваных гостей.

Все это Донно знал из оперативной сводки по местности, которую по его просьбе составил Унро.

Найти яму оказалось легко, хотя Донно уже плохо помнил ее расположение — в прошлый раз он был тут больше десяти месяцев назад и ночью. Бурьян высох и тоскливо трепетал на ветру коричневыми голыми остовами, уже не скрывая широкую дыру в земле.

Донно спустил в яму одолженную в хозяйственном отделе лестницу, и осторожно спустился. Правая рука все еще болела, но Донно накануне попросил медсестру из медблока потуже забинтовать и надел сверху перчатку.

В яме было сыро. От стен тянуло плесенью, хотя стенки ямы промерзли до каменной твердости, и никакой плесени тут и в помине не могло быть.

Донно бросил наземь подушку из машины и присел, поглядев на часы. Вот-вот стемнеет, и скоро пустырь наполнится не-жизнью.

В сумке Донно лежала тщательно завернутая в кусок кожи фальката — больше для спокойствия, с раненой рукой он мало что мог сделать, — несколько рабочих амулетов обнаружения и бутылка воды. Донно казалось, что он полностью приготовился ко всему, и откинувшись спиной на стылую землю стен, он невольно вспомнил то, как об этом рассказывала Энца.

Бережно разматывая ленты воспоминаний, Донно вновь разглядывал прошлое, возвращая все мельчайшие детали, сохранившиеся с того лета. Прежде он старался не делать этого — было слишком больно.

Здесь и сейчас это казалось неожиданно уместным.

После того, как техники поисковой группы Якова обнаружили, где находятся напарники, Донно забрал Энцу к себе. Белая от усталости, обмякшая, с темной аурой — тогда он еще мог воспринимать ауры, — она едва разговаривала. И, кажется, тогда первый раз ночевала у него. Измотанный дикий зверек.

Еще раньше, при первой встрече, он замер, ощутив знакомый до оскомины рисунок эмоций. Похожий на свой собственный — еще раньше, много лет назад, когда его увезли в детский центр.

Грязную историю с его отцом полоскали во всех газетах и журналах. Мать забрали в лечебницу через неделю, когда стало понятно, что она не в себе, а его увезли в детский центр. Влиятельные знакомые отца замяли дело, и Донно-подростку ничего не было. Правда, под надзором Дисциплинарного комитета он находился до совершеннолетия, а разрешение на обучение боевой магии не выдавали несколько месяцев, гоняли от комиссии к комиссии.

В то время Донно сознательно закрывался от мира. У него не было друзей — и не могло быть. Отравленную кровь, текущую в своих жилах он порой ощущал слишком явственно. Да и однокурсники не особо стремились сблизиться, хоть кому-то он и был интересен, но скорее как опасная обезьяна из зоосада.

Чувство незащищенности, настороженность, дурные предчувствия и нежелание контакта — все то же самое он почуял у Энцы. Невысокая и хрупкая девушка, замерев, глядела на него, и у Донно на миг замерло сердце, когда воспоминания непрошено хлестнули его по лицу холодным ветром.

Тогда у него-подростка не оказалось никого, кто смог бы поддержать и закрыть собой от окружающего.

Теперь он мог сам кого угодно закрыть и защитить. Потом уже он понял, как ошибочно было его первое впечатление. Энца уже давно выросла, и к тому же была мастером боя. Сказать честно, против нее он бы и секунды не продержался. Но желание закрыть ее от окружающего дерьма, стать такой опорой, какой никогда не было у него, никуда не делось.

Память разворачивала перед ним необычайно яркие, детальные картины, и Донно хмурясь, вспоминал и то утро после сидения в яме, когда она скупо рассказала о произошедшем, и как они едва не поссорились — он хотел, чтобы девушка взяла выходной и отдохнула, а та упрямо настаивала, что все в порядке. Она удивлялась его заботе, не привычная к такому, а он сердился, не в силах объяснить, как ему больно при мысли о том, что она может еще больше пострадать.

Потом была эта история с умертвием, Алый турнир… пьяный, полный счастья август, когда она переехала к нему жить, и каждое утро он просыпался рядом с ней.

Стоп.

Донно наконец уловил ту несообразность, которая прежде не приходила ему на ум.

Ни Энца, ни тем более Джек ничего не рассказывали ему о призраке в яме. О марширующих поверху монстр-объектах, о ящерицеобразной твари, гипнотизировавшей их, о другой твари, сидевшей на верху ямы… но не о безобидном призраке, который жаловался на холод. Сейчас Донно помнил это очень четко.

Почему же это не пришло в голову раньше?..

Нет, не то.

Почему это приснилось ему?

Донно хотел было звонить Роберту, но обнаружил, что телефон не ловит сеть.

Уже стемнело — а значит, заработали все фокусы пустыря: никакие сигналы не уходят отсюда. Сейчас Донно невидим для всех, он в «слепом пятне».

И если это ловушка, созданная его подсознанием, остается надеяться только на то, что последнюю чистку пустыря провели по всем правилам.

Донно подтянул к себе сумку, достал и развернул фалькату. Забинтованная рука двигалась плохо, пальцы едва сгибались от тугой повязки. А левой он действовал куда хуже.

Боец, бесово дерьмо.

Отмерил себе два часа, надеясь, что за это время призрак проявится.

Ну, а дальше как выйдет.

Снова разговоры в яме

— А Энца обеими руками владела одинаково, — сказал Донно, откидываясь на стылую землю стенки ямы. — Сразу две сабли, целый вихрь.

Темнота сгустилась быстро. Донно зажег негасимую свечу-артефакт в плетеном металлическом шаре. Островок света захватил его в теплый круг, а остальное перестало существовать.

— Он зачем-то мне рассказал… то есть подсознание подсунуло такие слова, значит, надо было, чтобы я сюда пришел? Или это ловушка? И нет никакого Джека, нет подсказок, а только чья-то… воля? Кто-то подставил меня? Или я сам просто уже ни на что не годный старый дурак. Ухватил дурацкую фразу и потащился.

Отчего-то сидеть молча было сложно, и Донно тихо говорил сам с собой. На коленях лежала старая верная фальката, и, поглаживая светлый клинок пальцами, Донно размышлял вслух, порой бессвязно, сбиваясь с мысли на мысль. Тьма внимательно слушала.

В какой-то момент она согласно отозвалась:

— Очень холодно.

Рефлексы оказались быстрее ума: Донно мгновенно раскинул сканирующую сеть, одновременно сгребая в левом кулаке плетение… боль тонким молотком вбилась в виски, и он непроизвольно охнул.

На правой ладони сквозь бинты проступила кровь.

Опять забыл.

Нет больше сетей и быстрых плетений.

Проморгавшись от боли, Донно осторожно встал, перехватив фалькату левой рукой. Теперь зажженная свеча представлялась преградой — ее свет ослеплял, не давая рассмотреть то, что было вокруг.

Человеческое зрение, да ошметки старых чувств — вот и все, что осталось ему сейчас. Ледяное дыхание тронуло щеку, и тонкий голос печально сказал:

— Мне холодно.

Спокойствие, глубокое как море, как небо, спустилось на Донно.

Это призрак. Безопасный, навязчивый призрак, который все время жалуется.

О котором рассказал Джек.

Донно положил фалькату в сумку и наклонился к свече. Движением пальцев он загасил желтый огонек и спросил:

— Кто ты?

Когда молчание затянулось, он стал собирать вещи в сумку, посчитав, что дело окончено. Надо было, конечно, прихватить какой-нибудь записывающий артефакт, чтобы потом показать чистильщикам, но и так сойдет.

— Очень, очень холодно, — неуверенно прошептал голос и вздохнул.

Под усиливающиеся душераздирающие вздохи и жалобы Донно поднялся по лестнице.

— Не бойся, — сказал он в темноту ямы. — Скоро придет тепло.

Молчание наполнило яму до краев, и Донно, вздохнув, неловко перехватил сумку и лестницу одной рукой и пошел к машине.

Телефон пришлось перезагружать, после пустыря значок сети только мигал, постоянно теряя сигнал.

Сразу же посыпались сообщения о пропущенных звонках, но Донно первым делом набрал напарника… уже не напарника, как же надоело постоянно сбиваться.

— Роберт, срочно нужно проверить кое-что, я тебе на почту пришлю.

— Иди к бесам, — сонно ответил тот и положил трубку.

Донно перезвонил.

— Дай договорить, — сердито сказал он, — и спи себе…

— Иди к бесам, — раздраженно повторил Роберт. — Ты что, забыл, что упек меня в больничку? У нас подъем, мать его, в семь утра. Будь человеком, дай поспать.

Донно сплюнул — он и в самом деле забыл. Скомканно извинился, потом на всякий случай спросил, как тот себя чувствует. Роберт зевнул в трубку и сказал, что дома болеть лучше.

— Роберт, я ездил на тот пустырь и спускался в яму… потом перепроверял отчеты и даже звонил старику — ни Энца, ни Джек не рассказывали о призраке, что обитал на дне ямы.

— И-и?