Ярослава Лазарева – Розовый узор на черном крыле (страница 2)
- Но это не любовь, - тихо сказала она и потянула его за руку. – Это отвратительная похоть.
Они пошли по коридору, удаляясь от спальни.
И когда Кирилл распахнул дверь в свою комнату, то чириканье воробьев, ошалевших от мартовского солнца, ворвалось звонкой музыкой из распахнутой форточки и заглушило все звуки в коридоре. Как только они вошли, Кирилл притворил дверь и повернулся к Марике. За ее спиной от сильного сквозняка колыхалась тонкая тюлевая штора розоватого оттенка. И солнце из-за этого безостановочного движения заливало комнату неровными, словно танцующими полосами света. Волосы Марики, подсвеченные лучами, окружали ее голову искристым ореолом и выглядели красновато-каштановыми. Широкий обруч блестел пластиковой чернотой над ее челкой. Маленькая стеклянная бабочка сидела на нем сбоку, и солнце светило сквозь ее прозрачные розовые крылышки, делая их живыми и трепещущими. Кирилл коснулся пальцем этой бабочки, и она задрожала. Выражение его лица стало мягким и каким-то по-детски беззащитным. Он снял обруч, завел челку назад, открывая высокий гладкий лоб, и снова надел его. Марика улыбнулась.
- Ты очень красивая, - прошептал он
- И ты, - не переставая улыбаться, сказала она.
- Я люблю тебя…
- Я люблю тебя, - как эхо повторила она.
Кирилл коснулся губами ее лба. Она легко вздохнула, отстранилась и огляделась.
- Как у тебя всегда чисто! – заметила Марика и села на маленький диван, застеленный покрывалом в черно-розовую мелкую шашечку. – И покрывало такое красивое, и вся комната выдержана в одном стиле.
- Это только мой мир! – ответил он. – И я не могу жить так, как мои родители. Квартира запущена, без ремонта уже десять лет. Я везде убираю периодически, но бесполезно! Мать раньше пыталась хоть как-то поддерживать порядок, но, знаешь, мне кажется, ей со временем стало все равно. И она махнула рукой и на хозяйство, и на то, что отец пьет, да и на себя в конечном итоге. Ходит на работу, как заведенная, а в выходные или во дворе с соседками сидит или весь день у телевизора сериалы смотрит. Я уж ее и не трогаю. Когда она все эти бесконечные лавстори просматривает, у нее вид такой отрешенный и даже счастливый. Но меня она любит по-своему. Это покрывало она, кстати, мне подарила на день рождения. Ездила к брату в Москву на два дня и оттуда привезла.
- И она угадала, - заметила Марика. – Черно-розовое, как и все в твоей комнате. У меня сразу настроение другое, когда я к тебе прихожу.
- Не угадала, - тихо засмеялся Кирилл, - это я попросил купить что-нибудь такого типа на диван. И подходящий материал для штор маманька тоже привезла. Я ей объяснил, что мне примерно нужно. Хорошо, что после отъезда брата вся комната принадлежит мне! И я могу делать, что захочу. Я же тебе рассказывал, что все лето работал. Вот и смог на эти деньги обставить и переделать комнату по своему вкусу. Тебе, правда, нравится?
- Конечно! – ответила Марика. – У тебя очень мило.
Она взяла белого мохнатого мишку, лежавшего возле двух подушечек в виде розовых плюшевых сердец, и прижала его к себе. Кирилл придвинулся, не сводя с нее глаз. Марика посмотрела на противоположную стену. На серебристо-белых новеньких обоях четко чернели рамки с фотографиями. Это были их совместные снимки.
- Ой, а это что? – удивленно воскликнула Марика, заметив над письменным столом рамку в виде большого красного сердца. – Я это не видела.
- Вчера купил, - тихо ответил Кирилл и неожиданно залился краской.
Марика удивленно глянула на его смущенное лицо. Он тут же спрятал глаза под челку и опустил голову. Она встала и подошла к столу. В одной половине сердца была ее фотография. Марика на ней смотрела исподлобья, челка падала ей на глаза, почти закрывая их, лицо заострялось книзу и казалось очень худым, бледные губы были почти неразличимы, и от этого акцент приходился исключительно на большие подведенные черным глаза. Вторую половину рамки заполнял розовый листочек со стихами, написанными от руки черным фломастером.
- Две сердца половины соединились вновь. Мы с Марикой едины. И это есть любовь, - вслух прочитала она и повернулась к Кириллу.
Он сидел на диване, сжавшись и спрятав сомкнутые руки между сдвинутых колен.
- Это очень трогательно, - прошептала она и подошла к нему вплотную. – Ты такой милый! Ты самый лучший!
Кирилл поднял глаза, обхватил ее за талию и прижал к себе. Марика заулыбалась. Его губы задели пирсинг - выпуклую золотую розочку с крохотной бриллиантовой капелькой росы. Марике стало щекотно, и она невольно рассмеялась. Запустив пальцы в волосы Кирилла, начала нежно перебирать пряди. Он потерся щекой о ее живот, задевая подбородком за низко спущенный ремень с массивной пряжкой в виде покрытых розовой эмалью губ.
- Я люблю тебя, - прошептал он.
- Я люблю тебя, - повторила Марика и склонилась к его приоткрытым губам.
Поцелуй был долгим, но их языки не касались, только улыбающиеся губы легко прижимались.
Время словно остановилось. Шум улицы за окном, суматошное чириканье воробьев, чей-то смех, завывающая сигнализация не тревожили их. Они слышали лишь дыхание друг друга, чувствовали прикосновение губ и рук, ощущали свежий аромат парфюма, исходящий от них. Марика уже сидела на коленях Кирилла. Она теребила кулон на его шее в виде половинки металлического сердечка. Кирилл улыбался от прикосновения ее прохладных пальцев. Он склонился и губами взял точно такой же кулон, висящий на черном шнурке на ее шее. Она откинула голову назад. Его губы отпустили сердечко и начали скользить по ее шее. Но вот она ощутила, как пальцы оттягивают вырез ее трикотажной кофточки, и схватила его руку.
- Зачем? – прошептала она, заглядывая ему глубоко в глаза.
Она увидела, как в их блестящей синеве разрастается чернота зрачков, и это отчего-то испугало. Что-то рождалось в этой черноте, что-то, как ей казалось, несущее угрозу их безмятежной любви. Марика вскочила и отошла к стене. Прислонившись спиной и спрятав руки за поясницу, она смотрела на опущенное лицо Кирилла.
- Я хотел погладить, - тихо сказал он. – У тебя такая нежная кожа. Мне так нравится чувствовать ее тепло. К тому же, - громко добавил он и улыбнулся, - ты задолжала мне поцелуй! Ты же сама рассказала об этой игре со снэпами.
- Но ведь я уже поцеловала тебя! – рассмеялась Марика и шагнула к нему.
Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина. Он сощурил водянистые навыкате глаза, словно солнечный свет мешал ему. Его обрюзгшее лицо цвета пыльного асфальта скривилось, мокрые синеватые губы расползлись в подобии улыбки, глаза задержались на Марике.
- А, и ты тут! – хрипло рассмеялся он, окидывая ее стройную фигуру ощупывающим взглядом.
- Здравствуйте, Николай Игнатьевич, - вежливо проговорила Марика.
- Приветик, куколка, - осклабился он и облизал нижнюю отвисшую губу. – А сыночек-то у меня не промах, такую девочку заимел, весь в меня!
Кирилл вскочил, ринулся к окну и дернул шнур. Черные плотные портьеры, испещренные рисунками розовых черепов, упали и полностью закрыли окно. В комнате стало темно, только солнце, бьющее по ту сторону портьер, просвечивало тонкую ткань рисунков. И на черном фоне светились розово-золотистые контуры черепов. Это выглядело жутковато.
- Чего ты штору эту могильную опустил? – заорал Николай Игнатьевич. - На папу родного смотреть не хочешь? Так я тебя сейчас научу!
Он ринулся к сыну, замахиваясь кулаком. Но Марика бросилась к ним и встала перед Кириллом. Она прижалась к нему спиной, опустив голову. Николай Игнатьевич остановился, покачнулся и сплюнул.
- Чего разорался?! – раздался в этот момент взвинченный женский голос.
В проеме двери появилась низкая полная женщина неопределенного возраста. Она куталась в дырявое застиранное махровое полотенце когда-то салатового цвета. Ее широкие пухлые плечи выпирали из-за его краев, как подошедшее в тепле дрожжевое тесто.
- Ой! – пискнула она и захихикала. – А мы тут, Николка, не одни! Ты бы хоть предупреждал. А то затеял: в школе, в школе! Я еще подумала, что вообще-то у деток весенние каникулы начались.
Она начала переминаться, запахивая разъезжающиеся края полотенца. Ее толстые ноги были засунуты в растоптанные клетчатые домашние тапочки размера на два больше, чем нужно.
- Ты вконец опупела! – грозно спросил Николай Игнатьевич и двинулся к ней. – Куда прешься-то? Пошла вон, шалава!
- Ты чего, чего? – явно испугалась она и попятилась.
Но споткнулась о задравшийся линолеум, и шлепнулась на спину, громко взвизгнув. Ее толстые как бочонки ноги взлетели, полотенце сползло.
Кирилл стянул куртку со спинки стула, крепко ухватил дрожащую Марику за руку и быстро вышел из комнаты, притворив за собой дверь. В коридоре сразу стало темно. Николай Игнатьевич пытался поднять барахтающуюся и смеющуюся женщину, но сам упал на нее, что вызвало новый взрыв смеха. Кирилл осторожно обошел их и быстро направился к выходу, не выпуская руки Марики.
Они покинули квартиру и начали спускаться по грязной лестнице. Пятиэтажный дом из серого кирпича, в котором жил Кирилл, был классической хрущевкой, и давно требовал ремонта. Стены подъезда, выкрашенные темно-зеленой краской, пестрели графическим выражением эмоций населения. На пыльных подоконниках стояли банки, доверху заполненные всяким мусором. Но окурки валялись и на полу, и на лестницах. Тут же стояли пустые бутылки.