Ярослава Кузнецова – Черный Петер (страница 3)

Девочка начала бойко сыпать цифрами, почерпнутыми из учебника. Лео слушал ее, полуприкрыв ресницы.

Пару тысячелетий магические династии жили в горделивой изоляции, если и интересуясь простецами, то исключительно с теоретической стороны.

Пока за вином из ледяного винограда и особо тонкими сортами сыров маги спорили на темы «субстрат ли для нас профанное общество или, напротив, балласт», а также «доброе отношение к простецам ― слабость или признак духовной силы?» — упомянутое общество уже стояло на границах скрытых под вейлами волшебных долин со своим техническим прогрессом, двигателями, работающими на твердом абсолюте, тяжелыми дивизионными гаубицами и распроклятыми дирижаблями.

Лео до сих пор был твердо уверен, что война началась исключительно потому, что простецам и их артефакторам не терпелось испробовать новые игрушки.

Мест разломов ― трещин в Среднюю Реальность ― пусть и не таких богатых, легендарных и древних, как принадлежавшие магам, на земле хватало. Можно было бы вложиться в их разведку, разработку… Но ― имея в своем распоряжении новые механизмы, которые можно приспособить для войны ― как ее избежать? Маги поплатились за высокомерие, а простецы ― выплеснули накопленный за многие годы страх.

Итог ― возникшее за несколько лет на руинах нескольких государств Объединенное Королевство, гибель десятков тысяч людей, простецов и магов, и гигантская, истекающая канденцием, коверкающая реальность воронка на месте древнего центра Винеты. Рукотворное место силы, к которому профаны даже присосаться не могут ― кусок не на их роток…

Центр теперь сдвинулся в сторону пригородов, и бывшая Винета пафосно переименована в Артемизию. Страх и высокомерие, о да.

— …приведшее к коварному самоубийству Красного Льва и его армии в центре города и массовым жертвам и разрушениям, — закончила Бернини Розалин.

— Очень хорошо. Садитесь пожалуйста, — Лео поставил оценку напротив ее фамилии в журнале и тоскливо глянул в окно.

Лео не было в рядах соратников Красного Льва, «коварно самоубившихся» на Площади Солнца в центре Винеты. Там, среди братьев, кузенов и кузин, с отцом и мамой. Ни Лео не было, ни Беласко.

Зато сейчас есть кому склеивать черепки.

За окном, напротив интерната, в углу двора, где островком росли старый вяз и несколько деревьев потоньше, происходило какое-то движение и доносился скрежет пилы. Листва уже полностью осыпалась с дерева, и в ветвях был хорошо различим силуэт крупного человека — да, кажется это Мордач, Большой Ро — и он с энтузиазмом пилил толстый сук. Сук трясся, с него сыпались мелкие веточки и высохший мусор. Под стеной интерната уже валялся один отпиленный сук, загромождая дорожку изломанными ветками.

Внизу стояли двое мужчин — Алоиз Лемман, преподаватель физики и артефакторики, древний, сухонький, в неизменном сером пальто и полосатом шарфе, и Отто Нойманн, который заведовал трудовыми мастерскими у мальчиков — тоже немолодой, в старой военной куртке поверх замызганного синего комбинезона, и с фанерным чемоданчиком в руках — наверное там были инструменты.

Стоило отвлечься от урока, как немедленно отвлекся весь класс — их внимание безнадежно было утеряно. Подростки вытягивали шеи и тоже смотрели на то, что происходило за окном — обмениваясь приглушенными комментариями, которые становились все громче.

— Гляньте, Мордач пилит сук, на котором сидит!

— Ага, и рухнет вместе с ним на крышу прачечной, и проломит ее к демонам.

— Он что, все сучья собрался спилить? На кой черт, жалко же дерево!

— Господа, давайте вернемся к уроку, прошу вас, — воззвал Лео, но тщетно.

Голос подал Маттео, вплетаясь в общий возбужденный гул:

— Это я Мордачу показал, как меня привидение вывело. Там если со второго этажа по карнизу пройти, можно было на дерево перелезть… во-он по тому суку, который спилили. А потом вот по этому, который Мордач пилит, на крышу перебраться.

— Привидение, да ты гонишь! Ну в глаза брешешь, Толстый!

— Ничего я не гоню. Видел его, как тебя. Маленькая девчонка. Глаза у ней завязаны. Я все рассказал падре — вот господин директор и приказал сук спилить. Чтоб оно больше никого…

— Ти-ши-на! — наконец рявкнул Лео, подкрепляя каждый слог стуком увесистого классного журнала по столешнице.

Сработало. Класс немедленно затих и двадцать пар глаз снова преданно уставились на него.

— Урок еще не закончен, прошу вас сосредоточиться на нашей теме, — сказал он, пытаясь пригасить сердцебиение и звон от собственного крика в ушах. Откуда он вообще взял, что способен преподавать? — Сейчас я расскажу вам о человеке, который выбрал третий путь, и если бы он не погиб так трагически, возможно этой войны бы и не случилось. Его звали Константин Дагда Гиллеан, и он был он одновременно и артефактором, и малефиком, а еще он был главой кафедры Магии в Королевском Университете…

На ужин была тушеная капуста с кусочками солонины. Лео сидел над тарелкой и мучался — капустный дух вызывал спазмы в желудке. Как они это едят?

Но есть хотелось.

— Рыбий жир, миленькая, вреден, в газетах позапрошлого дня писали, — сидевшая справа географичка, перегнувшись через стол, втолковывала юной медсестре, — топят его из сельдяной требухи. Пока вытопят — все полезное убьют. Вместо витаминов там смола техническая, мазут, а мы детей этим пичкаем и сами глотаем…

Учителя и сотрудники школы частенько задерживались на ужине после ухода учеников, и не столько потому, что не всегда успевали к началу — нужно было подготовить к следующему дню и запереть классы — сколько потому, что ужин частенько плавно растягивался в долгие вечерние посиделки с чаепитием. В интернат уходили только дежурные воспитатели.

Почти весь персонал проживал тут же, в школе, на третьем этаже спального корпуса, где каждому сотруднику полагалась комната. Лео такая комната тоже полагалась — в ней еще две недели назад жил учитель истории, но он, заболев, был вынужден покинуть место.

Лео от комнаты отказался, а теперь жалел. Он снял квартирку в городе, однако квартирка оказалась немногим лучше тесной холодной спальни в интернате — тоже тесная и холодная, с плесенью в отсыревших углах и вечно подтекающим окном. А еще Лео видел там в туалете тараканов. В школе с тараканами боролся комендант, а в доме, где Лео снял квартирку — никто не боролся.

Верхние лампы отключили, лишь над большим учительским столом одна светила вполсилы, да за открытой дверью на кухне горел свет — там посудомойка гремела тарелками. Гудели разговоры, звякали стаканы, булькал разливаемый кипяток, который математик принес с кухни в большом алюминиевом чайнике.

Заварку — низкого качества чайный лист с палками и щепками, а также сушеные дольки яблок, сахарин, сухарики и окаменевшие баранки — сотрудники школы приносили к общему столу. Лео выложил несколько страшноватых пончиков в промасленной газете, которые купил еще утром, по дороге в школу. За день они остыли, засохли и скочевряжились. Не стоило их покупать, конечно. Но откуда ж Лео знал, что к вечеру они так мумифицируются?

— Миленький, — шепнула географичка, не прекращая кивать и улыбаться что-то жарко доказывающей медсестре, — послушайте моего совета, не берите никогда это жареное в масле тесто. Ни пончики, ни пирожки. Бог знает на чем их жарят, на машинном масле наверняка, а уж что там за мясо — представить страшно.

— Утром они выглядели довольно аппетитно, — пробормотал Лео, отодвинул тарелку с капустой и кивком поблагодарил математика, налившего в его стакан подкрашенного заваркой кипятка.

А ведь кто-то из них информатор Красного Льва.

Лео глотнул горячей воды, пахнущей пыльным веником. Обвел глазами полутемную столовую.

Интересно, кто? Кто сотрудничает с врагами рода человеческого?

Кто-то из старой, давно распавшейся сети информаторов, вдруг воспользовался не работающими уже каналами, которые Беласко никак не поддерживал. Чудом дошло письмо. Беласко подозревал провокацию, но Лео все равно решил попробовать. Не в том мы положении, чтобы упускать возможности, пусть даже такие эфемерные.

Географичка повернулась к медсестре и отрицательно затрясла головой на какую-то ее реплику. Воздела палец и тоже им потрясла. Может ли она быть информатором? Если да, то она, очевидно, знает, который из детей — цель Лео. Каким-то образом она его вычислила. Как, кого? Кто это искомое дитя?

Или вот юная медсестра — черты лица мелкие, как у куколки, подведенные карандашом брови, бесцветные, затянутые в пучок волосы, ей бы толику дульседо — очень была бы недурна.

А географичка — сколько ей лет? Не старая ведь еще, если взглянуть ауру. Но лицо уже оплыло, мелкие морщинки, под глазами мешки… Обе женщины накрашены плохой косметикой, на ресницах комочки, голубая краска собралась в складки век, помада наполовину съедена, наполовину размазалась… Лео вздохнул и отвел глаза.

Акарна Фрезия Цинис, урожденная Гавилан, родила Лео, своего младшего сына, когда ей было шестьдесят восемь, а когда погибла — восемьдесят пять. Не высокая, но стройная, узкая и в плечах и в бедрах, длинная талия, глубокое декольте в темных кружевах, длинная хрупкая, белая-белая шея. Шляпка, вуалетка, пепельные локоны. Пурпурные губы. Глаза скрывает тень.

Мама. В два раза старше этой бедной женщины, преподающей географию. Если бы мама осталась жива, то и сейчас бы не сильно изменилась. Кровь Мелиор, что тут скажешь…