Ярослава Кузнецова – Черный Петер (страница 5)

Однако Лео, как нашедшего труп, не отпускали до самого конца и потребовали подписать протокол. Все это было очень неприятно и некстати, но Лео подавил острое желание потихонечку затеряться в толпе растерянных коллег и сбежать. Поэтому он, как законопослушный гражданин, делал все, что от него требовали — все рассказал, показал и подписал.

Ехать домой было поздно, трамвай уже не ходил. Можно, конечно, пройти дальше, к бульвару — там часто стояли извозчики, ожидая запоздавших пассажиров, но Лео, обладая весьма скудными средствами, решил остаться в школе. Падре охотно вошел в его положение, и они поменялись в графике дежурств с Отто Нойманном, трудовиком, и его женой Кларой, обучающей девочек кройке и шитью.

Слабенький луч артефактного фонарика еле освещал широкий темный коридор на первом этаже. Сквозь незанавешенные высокие окна пробивался свет уличных фонарей, узкими длинными квадратами ложился на истертый кафель пола.

Лео, борясь с сонным ознобом, снова повел фонариком — тишина, пустота. Гулкие шаги отдавались под потолком, щеки горели, словно наждаком натертые — он конечно выпил перед началом дежурства лишний стакан чаю с крупинками сахарина, но жидкая заварка не бодрила, а заменитель сахара не придавал сил, только оставлял привкус металла во рту.

И дневных проблем хватало — ну как искать этого ребенка, маленького гражданина будущего Магистерия? Среди почти полутора сотен учеников. Если бы мага можно было легко определить, не нужны бы были Дефиниции.

Простецы рассказывают, что у магов — простите, малефиков — свищ в душе, пробоина в высшие миры, из которой хлещет — или сочится — божественная благодать, энергия творения, истинная форма абсолюта, канденций, поток шефа, мезла — его по-разному называют. Что вместо того, чтобы двигаться положенным путем, от сефиры к сефире, постепенно реализуя свой потенциал и материализуясь в предназначенные формы, канденций попадает в плен злой воли малефиков, и те воплощают его к своей корысти во что заблагорассудится. И тем препятствуют исполнению божественного замысла и извращают его.

А изготовление артефактов божественному замыслу не препятствует и ничего не извращает, так как в артефактах используется конечный продукт, овеществленный абсолют.

Теоретически мага распознать очень просто, и любой, обученный видеть ауры, увидит и эманации избыточного канденция, потому что избыток, у кого больше, у кого меньше, есть всегда. А обучить видеть ауры можно даже простеца. Но это в теории. На практике редко когда маг позволяет своему канденцию бессмысленно расточаться вовне, позволяя случаю играть с ним. Это не только глупо, но и просто опасно. Даже маленькие дети интуитивно научаются так или иначе использовать канденций — просто своим желанием улучшить или изменить что-то. Очень, очень часто канденций питает простенький шарм или харизму — любой ребенок жаждет, чтобы его любили и хвалили.

Так что, скорее всего, следует не ауры у детей рассматривать — рассматривание и так ничего не выявило — а проверить сперва лидеров и любимцев.

Ну, или искать осведомителя среди взрослых. А также помнить, что осведомитель мог ошибиться, и никакого маленького малефика в школе нет.

И не забывать, что Беласко может быть прав, и пришедшее по старым каналам письмо — просто крючок с наживкой, на который невозможно не клюнуть.

Падре Кресенте обходил жилой корпус, Лео — учебный, и в галерейке, соединявшей эти два здания на уровне третьего этажа, они, по идее, должны пересечься и поменяться местами.

В учебном корпусе было тихо, по ногам сквозило, пахло сыростью, пылью и мастикой, которой натирали пол прямо поверх въевшейся грязи. Только ветер тряс стекла и сонно гудели еле теплые батареи. Днем здесь царил шум, в коридорах звучали голоса — поэтому Лео казалось, что ночное пространство будто бы еще наполнено отзвуками, только неслышимыми.

Тонкие волоски на шее вдруг встали дыбом, а по загривку и рукам побежали мурашки. Он услышал голоса наяву.

Прислушался. Два голоса — сдержанный юношеский баритон и тоненький, мяукающий шепоток, то ли девчоночий, то ли вообще детский, доносились как раз со стороны перехода в жилой корпус. Говорили невнятно и приглушенно, но эхо далеко разносило отзвуки по коридорам.

Спугну какую-нибудь парочку, подумал Лео с неловкостью, но, верный учительскому долгу, потопал в направлении голосов. Он уже представлял, где полуночники притулились. В самом начале галерейки стояла огромная драцена в квадратной кадке, которую поколения учительниц закормили чайными спивками до размеров средней финиковой пальмы. Рядом с кадкой располагалась ребристая батарея, и можно было прижаться к ней спиной и устроиться с комфортом — он так и слышал на днях, кто-то из девочек-первогодок уговаривался пойти посплетничать «под пальму».

На подходах к галерее Лео не выдержал и покашлял, в надежде спугнуть полуночников. Послышались шорох, сдавленное чертыхание и поспешный удаляющийся топоток. Лео свернул в галерейку и постоял, опустив руку с фонариком, дожидаясь, пока все затихнет. Если беглецы не наткнутся на падре, то уйдут от расправы.

В галерее и без фонаря оказалось достаточно светло — череда не прикрытых шторами больших окон по обе стороны коридора, стекла до половины закрашены белой краской, на белом — отсветы далеких фонарей. Впереди, за полуколоннами, разделяющими окна, что-то пошевелилось. Падре Кресенте?

Лео поднял фонарь, но тут с подоконника, не замеченная прежде, поднялась высокая фигура.

— Доброй ночи, господин учитель! Что это вы бродите тут в одиночестве?

Нагловатый юношеский баритон, высокий рост, широкие плечи и вспыхнувшие в луче фонарика рыжие волосы — это же Кассий Хольцер, ученик из третьей старшей группы. Лео хорошо его запомнил, потому что тот довольно неуместно возвышался за казавшейся крошечной партой и постоянно задавал вопросы — иногда идиотские, чтобы потянуть время и повеселить класс, а иногда интересные и весьма острые.

— В школе ввели ночные дежурства, разве вы не знаете? — невольно ответил он и сразу же разозлился. Это ученик должен перед ним отчитываться, а не наоборот. — В любом случае, Кассий, находиться ночью вне спален запрещено. Отправляйтесь в кровать, немедленно. И ваша барышня тоже зря надеется, что я уйду. Сейчас не время для свиданий.

— Не было никакого свидания, — бессовестно соврал Хольцер, дернув плечом, — я просто вышел… воздухом подышать.

— А разговаривали с кем? — Лео поднял бровь. — С воздухом?

— С котом, — ляпнул Хольцер.

— Кассий, перестаньте валять дурака. В школе нет кошек.

— Есть.

— И спорить со мной прекратите. Бродить ночью по школе запрещено. Пойдемте, я провожу вас в вашу спальню.

— Да я сам дойду, не заблужусь, небось. Тюрьма она и есть тюрьма, где тут блудить. Я, знаете, больше года за ворота не выходил, зато внутри все закоулки изучил, с закрытыми глазами дойду.

— Вот и идите, Кассий.

Хольцер повернулся было уходить, но не выдержал и бросил через плечо, передразнивая:

— Идите, Хольцер! В камеру, Хольцер! Немедленно, Хольцер! Или я буду вынужден… кстати, — он повернулся к Лео лицом, раздумав уходить, — что вы сделаете, если я не пойду?

— Давайте не будем доводить до крайностей, — нахмурился Лео, — просто выполняйте школьные правила, они не слишком сложны.

Хольцер фыркнул:

— Куда как проще! Ходить строем, дышать в такт, ночью спать солдатиком и не двигаться. Кто двигается, того на выволочку! Два наряда вне очереди! Драить сортиры! Шарк-шарк! — парень сгорбился и принялся размахивать рукой, имитируя чистящие движения. — Шарк-шарк, зубной щеткой!

— Прекратите паясничать, Кассий.

— Шарк-шарк! И еще хлорки насыпем! А то ведь известно, среди нас зараза малефикарская затаилась, хлоркой ее, хлоркой! Дустом!

— Хольцер! Заткнитесь немедленно.

— А то что? Отведете к директору?

Лео мучительно хотелось спать, он был раздосадован всеми этими нелепыми обязанностями и, что уж говорить, окончательно разъярился.

— Директор спит. Я отведу вас в карцер. Извольте следовать за мной, господин Хольцер.

— Спешу, роняя тапки. Вы что, правда думаете, что я пойду за вами как собачка?

Лео протянул руку и схватил Кассия за рукав болтающейся куртки, ненавидя все сущее. Конечно, надо было закрыть глаза на нарушение, но это же подростки. Хольцер уже не слушается и не уходит, когда его отпускают. Прямо-таки нарывается на наказание.

Вспомнилось напутствие директора школы: «Вы с ними построже, если слабину почуют — потом дисциплины не ждите. Любыми способами не допускайте панибратства, господин Грис».

Хольцер отступил, и форменная куртка слетела с его плеч. Лео отшвырнул куртку и попытался перехватить запястье наглеца, но куда там! Ловкий простец, как обезьяна. Спеленать бы его винкулюмом, пошел бы как миленький. Побежал бы!

— Ну хорошо, — сквозь зубы выговорил Лео, — если вы не пойдете, пойдет ваша подружка.

И он резво прыгнул вперед, туда, где все это время за полуколонной что-то шевелилось и мелькало светлым платьем.

— Ах ты…

Лео споткнулся и с размаху налетел на выброшенную поперек руку Хольцера. В глазах вспыхнул яркий свет, Лео схватился за лицо. По губам потекло что-то теплое, пол под ногами закачался.

— Ой, ёоо! — ахнул подросток, оторопев сильнее, чем пострадавший. — Господин Грис, я не нарочно! Господин Грис!