Ярослава Корсакова – Ромео выпил йод! (страница 3)
— К чему тут принцесса Диана? — спросила я тихо, почти шёпотом.
Начальник снова закурил, голова его нервно дёрнулась, и мужчина смачно выругался, когда зажжённая спичка обожгла шершавые натруженные пальцы.
— Да пёс его знает! Я и сам-то не знаю, наверное, потому что семья у пианистки почти королевская. Вот и выходит не больше и не меньше — российская версия британской трагедии... — хмуро изрёк Полтавцев и аккуратно стряхнул пепел в свою облюбленную мраморную пепельницу в виде реалистичного слона с клыками — подарок дочери на юбилей.
Мне вдруг подумалось, что сигарета в какой-то степени — это отражение жизни человеческой.
Раз — жизнь, а два — уже смерть, и в лучшем случае от нас всех останется только пепел, и то если в принципе что-то да останется...
Вот и Янина Чакрацкая как та дорогая сигара, которую закурили, но резко передумали и затушили, придавив ботинком и стоптав в отвратительный окурок, что так и останется лежать на грязном тротуаре, пока одним ранним утром его не сметёт дворник и не отправит в мусорный бак к другим таким же окуркам.
У неё была жизнь.
Молодость, талант и достаток, а после... Ведь ничего с собой на тот свет не заберёшь, не утащишь в карманах папины рубли и доллары, не заберёшь пианино с нотами, и бессмысленными станут мамины нотации... И метафора о том свете мне лично всегда казалась бессмысленной, непонятной.
Кому доподлинно известно, что там, кроме пустоты?
Одно только известно абсолютно всем — жизнь есть начало, а смерть есть конец и точка.
Глава 4
Я приехала на улицу Свободы ближе к обеду.
Стоило мне сказать охране «по делу к Чакрацким», как охранник мигом сменил хмурую мину на вежливую незаинтересованную улыбку и без дальнейших расспросов пропустил на территорию жилого комплекса.
Подобное удивило меня и заставило поразмышлять на тему: а что это, собственно, было? И не ожидает ли семейство другое издание?
Неужели кто-то всё-таки пробил панцирь траура и сумел договориться о паре слов для газеты или журнала? Чьё место я заняла и не придёт ли время серьёзно отвечать?
Дверь мне открыл мужчина в годах. С залысинами, седыми прядями и в помятой пиджачной паре. Стало быть, это был сам хозяин — Михаил Чакрацкий.
— Здравствуйте, — промямлила я, без конца переминаясь с ноги на ногу.
Михаил окинул меня безразличным взглядом, и я сразу, по методу Полтавцева, постаралась запомнить каждую деталь в его образе.
Жесты, мимику, манеру общения, состояние.
Чтобы легче было понять, я представила главу семейства персонажем художественного романа, а себя — рассказчиком, который должен изложить все события с присущей реализму дотошностью.
Так вот...
Мужчина бегло обвёл меня взглядом.
У него были квадратные очки в массивной серебряной оправе с толстыми линзами, что говорило о явных проблемах со зрением. Его лицо было серым, пугающего землистого цвета, а обескровленные губы сжаты в непрерывную линию.
Последнее, на что я обратила внимание, были две интересные детали: хорошо поставленный дикторский, но абсолютно спокойный голос и оторванный с мясом воротничок рубашки.
— Добрый день. Вы, стало быть, Алиса из «Облачной Арфы»? Прошу, проходите внутрь, не стойте на пороге...
Квартира Чакрацких представляла собой что-то среднее между «ух, богатеи, жирно живут!» и в то же время — для тех, кто ворочает такими деньгами, даже скромно существуют.
Переступив порог, я попала в просторную, но тёмную, богато обставленную прихожую. Стояли бесконечные вазы с цветами: удушливые розы, сводящие аллергиков с ума лилии и орхидеи.
Огромное зеркало в металлической позолоченной раме, журнальный столик, где небрежно были свалены журналы: «Искусство», «Художник», «Русская галерея. XXI век», «Декоративное искусство СНГ», «Третьяковская галерея» — и несколько связок ключей с различными брелоками.
Ключница же в виде копии картины Густава Климта «Поцелуй» напротив висела пустой. На полу стояли небольшие бюсты Венеры Милосской и Артемиды.
Возле ваз крутился шикарный сибирский кот с длинным хвостом и густой рыжей шерстью. Домашний хищник нюхал бесчисленные букеты и беспрестанно смешно чихал, пока из глубин квартиры хриплый женский голос громогласно не вскричал:
— Илюша, ко мне, живо!
И кот неожиданно, поджав уши, в ту же секунду бегом, словно надрессированная годами овчарка, откликнулся на зов... хозяйки?
— Прошу вас, драгоценная, снимайте пальто и идите за мной, в гостиную, — холодным голосом велел Михаил.
Я послушалась, хотя и было дико неловко. Ощущение не из приятных: якобы хочу залезть в открытую, мокрую от крови рану и специально делаю так, чтобы она нагноилась и образовался огромный, болезненный нарыв...
С другой стороны, жаловалась на скучную работу: одни сплетни и сплошное раздувание.
А сейчас мне не нравится настоящая журналистика?
Будь со мной рядом Полтавцев, он бы наорал на меня, а потом сжал бы мои плечи и произнёс вдохновляющую речь, обязательно добавив, что поистине настоящая работа журналиста — это грязная работа, и мы в этой профессии всего лишь лицедеи, и наша роль простая — писать хорошие тексты, получать причитающиеся нам деньги и развлекать публику.
Вот и всё, так просто...
Но неужели к этому возможно привыкнуть? И через какой-нибудь годик-другой я буду без стеснения, мучившей меня совести и потных ладошек входить в доверие, представляясь другим человеком, лгать и сочувственно улыбаться? И это всё ради информации, успешного материала для редакции?
В данный момент я совсем не знала ответа и твёрдо решила спросить себя после подъёма карьеры со дна глубокого Байкала.
Сжав дрожащие ладони в кулаки и натянув вежливую улыбку, твёрдая, решительная и беспринципная девушка, которую я и не подозревала в себе, прошла в украшенную золотом и серебром гостиную комнату.
Там меня ждала семья в полном составе — отец, мать и сын.
Юнона, женщина приятной внешности, раскинулась на диване в расшитом красном халате, на коленях у неё мирно спал тот самый кот, а она почёсывала ему холку, ушки и спинку ногтями с явно свежесделанным маникюром.
Когда я гуглила биографию дамы, то несказанно удивилась цифрам в графе «возраст» — пятьдесят три года.
На фотографиях ей можно было дать максимум сорок лет. Но скептицизм в какой-то момент победил.
Adobe Photoshop, в конце концов, в наше время творит чудеса даже с самым безнадёжным лицом, убирая любые морщины, складки и зажигая усталый, стареющий взгляд.
Сейчас передо мной сидела ослепительная, почти юная копия Анны Павловой с бледно-розовыми волосами. Не больше тридцати с хвостиком.
Одним словом, молодая, цветущая нимфа, здоровая и розовощёкая, в отличие от её дочери — бледной покойницы.
— Ну и что вы застыли? Проблемы со слухом? Уши почистить забыли? Присаживайтесь в кресло вон там и побыстрее.
У госпожи Чакрацкой был на редкость грубый и режущий по струнам моих нервов голосок. Для такой утончённой внешности это был настоящий нонсенс.
Я торопливо расплылась в извинениях и присела куда велено. Приторно улыбаясь, выслушала все пожелания «клиентов».
— Гроб обязательно нужен закрытый, — заявила Юнона, но рядом стоявший муж простонал:
— Юна, пожалуйста! Только без твоих выкрутасов!
— Не смей называть мои желания выкрутасами! — со злостью выкрикнула женщина, прижимая бедного Илюшу к ногам. — Я просто хочу, чтобы мою девочку запомнили не уродкой!
Я насторожилась. Мой любопытный прищуренный взгляд заметил только сын Чакрацких, который тенью стоял в углу. Высокий, коротко стриженный парень с развитой мускулатурой.
Устремил на меня нелюдимые, сухие и покрасневшие голубые глаза и в другую же секунду безучастно отвёл их.
Он был призраком. И ни умом, ни сердцем не находился в комнате и, в принципе, судя по виду, не желал участвовать в выборе ящика для погребения почившей родственницы.
— Лицо серьёзно повреждено? У нас есть разные модели, и я могу предложить вам... — я мастерски дёрнула за ниточку, и глава семейства взвился словно ужаленный.
Подскочил и, размахивая руками, брызжа слюной, принялся разубеждать меня и объяснять, что не надо им никаких особых моделей и в особенности закрытых.
— Она умерла! Просто умерла, понимаете вы или нет?! На неё не нападали с ножом, её не сбивала машина, и погибла моя дочь не в авиакатастрофе... Нам нужен просто гроб. Скромный чёртов ящик!
— Нет, нам нужен именно закрытый, девушка! Смерть плохо сказалась на Яночке... — громко зарыдала Юнона, которая ещё минуту назад была титанически спокойна.
— Она такая некрасивая, такая бледная, ужасная, уродливая... С перекошенным, вздутым лицом, с синяками, кошмар! Скажи, Гена, скажи отцу! Ты видел её, видел, какая твоя сестра стала...
Плакала Юнона, пока грохот наконец-то не заткнул ей рот.
Скажу честно, я не люблю судить, а тем более осуждать людей.
У каждого своя реакция, будь то радость или горе. Тем более неправильно ожидать сдержанности, когда происходит настолько печальное событие. Ведь всем доподлинно известно: родители не должны хоронить детей своих.