Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 73)
– Господи… да ты не идиот. Ты мудак… ты конченый мудак!
– Как я сказал, сделаем всё тихо. Без скандала. Я соглашусь на твои условия. В пределах разумного. Пусть твой адвокат – найди адвоката, – пусть твой адвокат пришлет всё моему. Номер его у тебя есть. Есть, да? Мы обсудим. Хорошо? Я, конечно, буду тебя поддерживать, буду обеспечивать после развода… какое-то время. Пока ты не встанешь на ноги. Вот. «Мерседес», конечно, твой. Да. Если захочешь, могу помочь с работой. Только не в моей фирме. Поспрашиваю у знакомых, если хочешь. И оплачу следующие полгода учебы Кристи. Документы на развод я тебе пришлю. Окей?
– Ты… ты это что? Ты это всё сейчас серьезно?
– Прости. Я не хотел тебя обидеть, прости. Мне очень неудобно.
– А, тебе неудобно…
– Поэтому я иду тебе навстречу. Но я всё решил. Извини, но я понял, что… в общем, я думаю, так будет лучше. Надеюсь, у тебя тоже всё сложится.
– Ну че?
– Счастлив, наверное?
– Наша знаменитость.
– Ага, щас автографы брать начнут.
Два веселых лица очень похожи. Свешиваются над сиденьями спереди и смотрят на Диму.
– Отстаньте, – буркает он и отворачивается к окну. Веселые лица маячат сбоку. Но Дима их почти не замечает. Достали. Неинтересно. Он устал от них и перерос их. Под крылом медленно бежит пол. Скоро город упадет под самолет, станет маленьким и уползет назад. Дима помнит это с прошлых поездок.
– Успокойтесь, – лениво говорит папа старшим детям. Те отворачиваются.
Везде она. На толстой картонке с картинками про самолет, жилетки и яркие стрелки – написано
А-а-а!!!
Дима смотрит на родителей. Мама не оборачивается, тыкает в телефон. Отец встречается взглядом с взглядом Димы и ждет секунды. Это простой взгляд. Взгляд ничего.
Но всё же взгляд.
Дима сидит у окна. Мама – дальше. А потом – папа, а потом – проход. А потом – кто-то еще.
А. А. А.
Папа закрывает глаза и немного сползает.
Дима еще раз смотрит наружу. Недалеко стоит яркая фигура, стоит спиной. Дима припадает к стеклу. Фигура на горячем воздухе плывет. Горизонтально дрожит. Он узнает эту оранжевую кофту. Видел ее вчера. Анастасия Александровна?!
Она пришла с ним попрощаться. Проводить снова. Потому что одного раза не хватило. Потому что нельзя проводить достаточное количество раз. Потому что нельзя проводить до конца. Как нельзя до конца улететь. Дима это понимает. Сколько он понимает теперь! И сколько не понимает – того, о чем раньше даже не думал.
Он думает об Анастасии Александровне, как не думал раньше. Как? Глубже? Глубже. По-другому. Любил ее? Да. Но по-другому. Не как человека, а как… жизнь?
– Я не хочу, – говорит он.
– Что? – спрашивает мама. Ее потрясывает. Боится летать.
– Я не хочу! – Дима открывает ремень и вскакивает. – Выпустите меня. Я пойду! Там Анастасия Александровна!
Он знает, что должен идти. К ней, туда. Выйти из самолета, побежать, обнять. И остаться. Да пусть хоть даже в садике, лишь бы она приезжала.
Он протискивается мимо мамы.
Он решил.
– Да сядь ты, – толкает его мама.
Дима падает на сиденье и ударяется о стенку. Не сильно. Прижавшись к окну, смотрит на Анастасию Александровну. На ее яркую оранжевую кофту. Как огонь. Как она оборачивается к самолету щетинистым дряблым лицом старого рабочего. Как рабочий остается далеко, а потом исчезает. А потом самолет взлетает – легко, как сорванный ураганом домик. Как он приземляется через восемнадцать часов. И во время трясучего взлета и трясучей посадки мама тяжело дышит и сжимает его руку. Потом сразу отпускает.
Света толкнула дверь и вошла в палату задом, везя за собой кушетку.
– Так, давай перекладываться, нам с тобой на КТ ехать.
Мальчик не ответил.
– О, – Света посмотрела на кровать выписавшегося пару часов назад мужика. Молодец какой, прибрал, даже это советское хлопковое покрывало ровно постелил на желтый матрас. Иные такой срач устроят, что хоть палату сжигай, чтобы не отмывать. Повернулась к мальчику. – Давай, ласточка моя, просыпа…
Под весом ее тела кушетка уехала, и Света чуть не свалилась на пол. Потому что поняла, что мальчик перед ней не спал. Он смотрел на нее замороженными, заблокированными глазами, снизу вверх, не на нее даже, куда-то сквозь нее, не в глаза, а пониже, в щеку, Света чувствовала, как его взгляд прошел через кожу, подкожножировую клетчатку, мимические мышцы лица, жировой комок Биша, верхнечелюстную кость, твердую мозговую, паутинную и мягкую мозговые оболочки, серое и белое вещества головного мозга, желудочки, мозолистое тело, межполушарное пространство, внутреннюю и наружную пластины затылочной кости, сухожильный шлем, стены, крышу, вырвался в небо и прострелил собой облака. Бело-голубые глаза, матовые.
Взяв себя в руки, Света схватила запястье мальчика. Пульс был. И мальчик дышал, сейчас она это увидела. И услышала – стало очень тихо, было слышно только его очень медленное дыхание. А сама она, кажется, не дышала. Во всяком случае, воздуха в себе на тот момент она потом не вспомнит.
Несколько секунд она перекатывалась с ноги на ногу, держа руки перед собой, будто хотела что-то взять, – не знала, что делать, куда побежать в первую очередь, что крикнуть. ЭЙ! Она наклонилась над мальчиком, пытаясь вспомнить инструкции. МАША, НАДЯ! Открыла рот, проверила, не запал ли язык. СЮДА! Прижала его руки к туловищу и перевернула на бок. КТО-НИБУДЬ… И так как никто не пришел, не ворвался, не отшвырнул ее грубо и спасительно к стене с криком Я всё сделаю, я знаю как, Света выбежала в коридор и помчалась к кабинету врачей.
Впадая в кому, вот в эти несколько считаных секунд, пока отворялась закрытая сквозняком дверь и входила медсестра, Макс всё увидел и всё понял.
Ему показалось таким смешным, что медсестра с криком бежит по коридору, рассекая воздух, как ледокол – лед. И эти лица, лица обернувшихся к ней, в попурри из удивления и страха. Макс на всё это смотрел сверху и видел, как через пару секунд откроется дверь в кабинет врачей и медсестра снова закричит, а потом все побегут в палату, а потом носилки и реанимация. Видел, как в трех километрах отсюда мама смотрит телевизор, а бутылки водки в черном пакете, одна из них недопитая, забрасывают из бака в мусоровоз, и тот едет за город, к свалке, а больше водки не появится в этой квартире никогда, в отличие от старого дачного домика, у которого сидит не менее старый врач и попивает неразбавленную, и панама не спасает от солнца; скоро ему позвонят и скажут, что ограничатся выговором, можно выходить на работу, но на звонок ответит дочь врача, сидящая у его кушетки в пригородной больнице, пока он пытается оправиться от гипертонического криза. И мимо мусоровоза проезжают тягачи, в прицепах которых стоят кони и смиренно ютятся тигры, возвращаемые с гастролей. Какое-то время параллельно с ними движется грузовик с экспонатами известного и скандального художника, но он отправляется на склад, что после сегодняшней выгрузки не будут открывать много лет. В одной спецшколе пусто, только охранник валандается по первому этажу, а этажом выше воспитатель Марина Валентиновна складывает немногие свои вещи в два потрепанных пакета с заломами, чтобы с ними негнущимися ногами дойти до дома и уйти наконец на пенсию, не найти себе занятия по душе и умереть через полгода, как обычно, сидя перед стиральной машинкой, засмотревшись на ее шальные обороты, не дотерпев до рождения внучки. В одном аэропорту по очереди поднимаются в небо два самолета, их командиры экипажей мельком знакомы, но связывают их, скорее, не они, а некоторые пассажиры, впрочем, пятеро из них больше никогда не увидят шестого, но один из пятерых и шестой друг о друге не раз вспомнят.
Все двигались медленно, как во сне, и так было смешно от того, что все они спешили. Макса обняли сбоку, он повернулся и увидел отца – совершенно не изменившегося с их последней встречи. Он обнял его тоже. Он стоял над всем, вне всего – там, где Бог берет тебя за зрачки и ведет за собой, по этой пустыне, среднему арифметическому всех увиденных мест. Сколько всего он в эти секунды узнал, сколько прочувствовал, сколько жизней прожил и кем только в эти секунды ни был – но никому не успел рассказать.
Аутро
Настя летела, резко выкручивая руль, местами резко тормозила, ей казалось, что ее мотало, и, как знать, может, это действительно было так. Мир вокруг мутнел и плыл, как плывет со свечи растопленный воск.
Она въехала на парковку, чуть не снеся ржавый дрожащий шлагбаум. Ползла долго, долго, лифт долго не ехал, потом столько же ехал, а Настя в нем маялась, поднимаясь на долгий мамин этаж. По пути – эсэмэска от Лены: Хай, пошли вечером в кино? Не ответила.
Мама оставила для Насти дверь открытой и что-то делала в комнате. Настя захлопнула дверь и, не раздеваясь, закаблукованная, влетела в квартиру. Мама пританцовывала с радостной сигаретой.
– Я тебе вещи сложила, как просила. Вон коробки. Кристи пока погулять пошла вроде, вечером соберет. Когда вы к Сереже?
Что молчишь, подруга? Пошли? – дзынь.
– Мама.
– Что такое? – Мама застыла, зависла, смотря на дочь.
– Мама…
– Что? Иди сюда. Что?
– Он… всё. Нет.
– Кто?
– Он.
– Кто – он?
Алеее? Настя?
– Он, мама. – Настя швырнула телефон на кушетку и повисла на матери. – И мы никуда не едем.