Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 72)
– Не знаю. У родителей тут нет. Никого. А бабушка умерла.
– Да. – Настя кивнула, и в этот момент легкий парковый ветер обдал ее шею холодом. – Бабушка. Как ты, скучаешь? Уже полегче?
– Угу. – Дима тоже закивал.
– А у мамы?
– У?
– У мамы есть родственники?
– Нет. Есть сестры. Но они ссорились. Не общаются вообще.
– Уф. Ну посмотрим, что-нибудь придумаем. Ты сначала улети, а потом уже будем решать проблему. Да?
– Вот, я вам принес… – Настя и не обратила внимание на папку в его руке.
– Что это?
– Это вы, – Дима улыбался, показывая Насте ее портрет – мозаичный, угловатый, контрастный. Лист, чуть намокший в уголке от вспотевшей взволнованной руки. Она не разбиралась в картинах, но Димину технику узнала бы всегда. Принимала портрет, напрягая скулы, загоняя слезы обратно под веки. Он отдал ей рисунок вместе с папкой: Мне другую купят. А вы с ней довезете лучше. – Да. Довезу лучше. Спасибо тебе. Дима.
Пройдя часовой круг по парку, они вернулись к калитке. Спиридонов-старший не выходил из «Кадиллака», но Настя знала, что уже пора. На прощанье хотела присесть, наклониться к Диме, как присаживалась и наклонялась к маленькому мальчику много лет назад, обнять и сказать что-то ободряющее. Но наклонился он, прижался к ее щеке своей шевелюрой, скрученной в тысячи маленьких торнадо.
И Настя подумала: как сильно и быстро всё меняется.
Она увидела:
1) легкую, полубесцветную пыль на его плечах, подсвеченную солнцем;
2) низколетящих, мерно гудящих шмелей;
3) в небольшом заборном проеме – подростков, вероятно, бегущих к промзоне, – пока Дима прижимал ее к себе. Два раза она попыталась разжать руки – свои, его, – но ничего не получалось, и она просто повисла на его плечах. А потом он отпустил – когда она думала, что этого уже не произойдет. «Кадиллак» уехал спокойно, ровно и уменьшался вдали тоже спокойно и ровно.
По дороге к своей машине, стоявшей с другой стороны вытянутого, изогнутого, как сами деревья, парка, Настя написала Кристине.
Вечером приедешь?
Да.
Что приготовить?
Что хочешь.
Хорошо
Ну можно рыбу
Как ты тогда делала
Зубатку?
Да
Хорошо)
Но мне покс
Ок.
Ок-ок, а сама улыбнулась.
Малик сложил растрепанные журналы неровной стопкой и отдал их в сестринскую. Его любимой медсестры не было, приняла у него кипу неприятная женщина, опрыснув Малика с ног до головы черным взглядом. Там же, в этой комнатке размером с шатер, со всегда включенным старым пыльным телевизором и покосившимся шкафом, он эти журналы и взял. Теперь они были ни к чему: он читал их сначала сам, затем – парнишке, замотанному в бинты как в саван, потому что сам тот читать еще не мог, да и вообще ему странным образом становилось хуже (за чтение вслух мать этого парнишки, странная суетящаяся женщина с пучком высохшей травы там, где обычно у людей волосы, была Малику благодарна). А теперь Малик выписывался. Сильно лучше ему не стало – всё еще давило в ребра, болела голова, но хоть больше не рвало и спали отеки, а таблетки убирали дрожь. Сказали, что такой радости не дождется – долечиваться за счет России. На ноги поставили – и иди, а то, может, тебе еще спину помассировать, а? Из службы миграции человек уже ждал у лифта. Вчера приходил, говорил, что дата депортации назначена, куплен билет. – За счет государства, – поджимал тот губы, узкие, бледные, игрушечные. – Не бойся, госконтракт с авиакомпаниями, много на таких, как вы, не тратим. Да не тратьте, и не просим.
Малик подошел к парню. Тот как обычно лежал, спеленутый, стесняющийся утки у кровати. Лежал, слегка улыбался и смотрел тоже с улыбкой, давно так на Малика не смотрели. Хороший парень – Макс. Малик. И что-то такое толкающее внутри, крутящаяся спираль, как Млечный Путь, весь этот странный мир.
Он протянул руку. Парень ее пожал – старался покрепче, но ладонь быстро ослабела и начала выпадать из ладони Малика. Тот задержал ее, обхватив двумя руками.
– Выздоравливай.
– И ты. – Макс мотнул белой головой, как бы показывая на оставшиеся маликовские синяки. – До конца.
Малик улыбнулся и, уже отвернувшись, старался убрать улыбку с лица, хотя та очень хотела остаться. Перед выходом из палаты он глянул на стену, на которую смотрел последние несколько дней: потрескавшаяся краска, выцветшая зелень, кусты клубники, кусочек ягоды, бледно-красной, отвалился и бесшумно упал на пол.
Заходя в кафе, она понимала, что всё впереди. Что она еще ничего не поняла, не почувствовала, волна еще не подбежала и не накрыла. Они вчера простились с Димой, и Настя была счастлива за него, а за себя, про себя – еще ничего не знала. Окна были прострелены летним солнцем, и казалось, что всё хорошо.
Сережа встал, пододвинул ей стул и сел обратно. Улыбнулся смущенно, мелко. Нам надо встретиться, ты можешь сегодня? Может, за обедом? – Да, я как раз сам хотел позвонить. Давай в три? В «Алиби» у моей работы. Настя была решительна, но легка – такая легкость всегда даруется тому, кто прощает. И Настя простила мужа, решила сойтись (хотя, конечно, нам нужно будет много работать над всем этим, может быть, даже обратимся к семейному психотерапевту, не знаю, посмотрим, если тоже захочешь), переехать к нему обратно и – закончив с приветствиями и дежурными любезностями о делах и что нового? – собралась ему это сказать.
– Слушай, мне тебе нужно кое-что сказать… Кхм, хах, прозвучало как в сериале, да?
– Да, есть немного. Но это было даже мило. Что такое?
– В общем… этот месяц, что мы жили по отдельности… были не вместе… сначала мне показалось, что всё это нехорошо, некрасиво. Но потом, когда уже эмоции, так сказать, улеглись, мне стало понятно: так, наверное, действительно правильно. В общем, я дам тебе развод, как ты и хотела.
– Что?! – зазвенела чашка о блюдце.
– Не переживай, я согласен на любые условия, я сам виноват, я понимаю. Сделаем всё мирно…
– Какой же ты идиот…
– Что?
– Я уже простила тебя.
– Простила?
– Да. Конечно. Я поэтому и позвонила. Хотела сказать. Ты, конечно, та еще сволочь, но я надеюсь, что этого больше не повторится. Я и маме уже сказала, что мы от нее переезжаем обратно. Вещи почти уже собрала.
– Слушай, я…
– Но хорошо, что ты понимаешь, что виноват. Это большой шаг.
– Э-э…
– Я еще не решила, чем буду заниматься. Но в коррекционку меня уже вряд ли возьмут. Просто дома я сидеть не хочу, но теперь я, конечно, буду внимательнее к тому, что у нас творится. Крис бы отвести к психологу еще…
– Послушай меня.
– Да?
– Ты не так поняла. Я решил… я действительно решил, что так будет лучше. Если мы разведемся. Я думал эти три недели и пришел к выводу, что не хочу. Не хочу дальше продолжать. Всё.
– Всё? Всё?
– Да. Всё.
Настю как облило кипятком, вот этим горячим чаем, который обжигал губы, расслаивал нёбо.
– И что… и что ты будешь делать? Уйдешь к своей Вите?
– Настя…
– Что я буду делать? Ты был с ней? Все эти три недели ты был с ней?
– Это неважно.
– Ты был с ней?! Это она тебя надоумила?
– Э-то-не-важ-но.