Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 57)
– те
Извини-те
Быстро разносятся новости, которые без сцен, никому ни слова, иначе я вас сам засужу, да уж. Димы нет, интересно, где он?
Обидно, что не удалось попрощаться. Теперь же к нему на расстояние океана не подпустят. Значит, нужно будет позвонить. И что это значит – подделали документы? Тяжелая степень? Поэтому его нет в школе? Может быть, его прямо сейчас определяют в интернат – липовым человеком с липовым диагнозом? Но времени размышлять не было, сейчас горело другое. О прочем постарается узнать – как? как? жопой об косяк, как говорит мама, – позже. Настя вышла из школы, посмотрела на здание, ставшее немного родным за эти полгода, которое теперь будто отрезали от ее тела, ампутировали часть души, обезопасив себя от гангрены причастности. Оглядела трещины, стряхнувшие строительный грим, ступеньки с отвалившимися кусками – развалившийся пазл. Доживет, доразвалится без меня, подумала Настя. Обогнула школу, закинула коробку на заднее сиденье «Мерса» и поехала в школу Крис. О господи, ну что там еще такое!
– Ты пойдешь?
– Да не, что я там делать буду, – отмахнулась Аня.
– Постоишь, поддержишь, – не нашелся Даня и добавил: – Он ее любил всё-таки…
– Я лучше тут посижу.
– Но…
– Слушай, не клеилось у нас с ней. Вот не созданы мы друг для друга, что теперь сделаешь.
– Ну ладно. Я за ним схожу.
Аня осталась сидеть в коридоре, листая журналы, взятые со столика по соседству. Дане всё же казалось, что сидела она поникшая, ладони дрожали, а плечи – бесформенная масса. Почему не хотела идти? Всё понимаю, даже что… Ну ладно. Даня дошел до холла, где они оставили ждать Диму, пока выслушивали объяснение врача:
– С опухолью уже ничего не сделаешь, пошли метастазы. И возраст, понимаете, тут любое хирургическое вмешательство бессмысленно. Просто не выдержит. Ну… – Врач, седеющий в грязную платину, обернулся к кабинету, будто на него оттуда кто-то смотрел. – Если честно, они ведь примерно столько и живут. Двенадцать лет – хороший срок.
– Н-да, – промычал Даня. – Срок.
– Простите, возраст. Я бы рекомендовал попрощаться и… собственно, усыпить. Дальше ей остались только мучения. Сами сейчас видите. И то – она под седацией и обезболивающим.
– Н-да.
Даня отошел от врача и сел рядом с Димой, на один с ним диванчик – и постарался всё объяснить. Без деталей. И в конце:
– Ничего нельзя сделать, они старались, врачи старались. Отжила свое.
– Элли…? …Всё? – Сын смотрел на него глазами-озерцами, из которых по щекам начинали вытекать речки.
– Нет, еще нет. Она там, в кабинете лежит.
– И что теперь?
– Единственный выход – усыпить. Чтобы Элли не мучилась.
– Усыпить? Она будет спать?
– Да… но навсегда. Как такой глубокий сон, только уже будет не с нами.
– Но как… в смысле? Она будет просто спать? С ней не поиграть?
– Она вообще будет спать как бы не у нас.
– …
– Но так будет лучше. Сейчас ей больно, а так она будет спать, и ничего болеть у нее не будет.
– Как бабушка? Ты тоже говорил, что бабушка будет спать. А Юля сказала, что она умерла, а не спит. Элли так же?
Даня тер пальцы друг о друга, сжимал и разжимал. Легкий желтый баритон стен теперь показался ему мерзким, нарочитым, душным, и еще эти чертовы плиточки на полу.
– Да.
– Но…
– Сейчас ты можешь к ней пройти. Попрощаться с ней. А потом… да. Так будет лучше. Сейчас ей больно, а когда заснет – больно не будет, ей будет хорошо.
Он смотрел, как лицо его сына становится полноводным. Хотя не хотел смотреть.
В последнее время Даня много чего объяснял сыну, чего объяснить не хотел и на самом деле не мог, но этот разговор дался ему труднее прошлых. Смерть мамы касалась в первую очередь Дани, но и ее пришлось объяснять. А смерть Элли – была не его смертью, эта смерть принадлежала Диме. Даня прошел с сыном по коридору, посмотрел на Аню, сидящую в кресле, – она посмотрела на них, но ничего не сказала, никак не маякнула, только глаза были красные, глубоко засунутые в опухшее лицо, она скрылась в журнальной листве, – и подошел к кабинету. Доктор пропустил их вперед, увидев мальчика, сочувственно посмотрел на отца, как бы говоря: Ох, я и не знал, что это собака вашего сына, ужасно, ужасно.
Элли лежала на столе, поверх пеленки и под пеленкой. Дима подбежал к ней и, обняв, посмотрел на ее морду, обвисшие щеки, ягодного цвета глаза в лопнувших капиллярах. Она поскуливала, узнала Диму, но не смогла порадоваться его приходу. Попробовала приподнять голову, но тут же ее уронила.
Доктор молча смотрел на Даню. Дима прижался к Элли, ее похудевшие бока медленно и неглубоко наполнялись и сдувались, облегая ребра, напоминавшие – Даня удивился – жабры. Он вспомнил, как Элли они с Аней подарили Диме перед первым классом. Маленький шерстяной комочек с болтающимися ушами, прижимающийся и обнюхивающий всё вокруг, робкий, он сидел у Ани за пазухой, пока они везли его из питомника домой, чтобы сделать Диме сюрприз. Тогда еще Ане нравилась эта собака. Ну-ну, не переживай, золотце, у тебя теперь будет новый дом, гладила она щенка. Это уже потом она закрылась от всего, что связано с младшим, слабоумным сыном, и ничего не хотела видеть и знать, в том числе о собаке, которая бегает по ее розам. Хотя сейчас он не был ни в чем уверен. И когда они с Аней три недели назад везли Элли в клинику, он был готов поклясться, что видел ее другой, без шипов, с нежной рукой, поглаживающей собачью голову. И то, что она за эти три недели спрашивала у него про состояние Элли минимум дважды день, хоть и с видимым пренебрежением…
– Если можно… то пора. – Доктор отвлек от размышлений. Смотрел на них и смотрел на часы.
Даня взял Диму за плечо. Тот вырвался и прижался к Элли сильнее, целуя ее в щеки и шею. Ротвейлер только скулила. Напоследок, очевидно, собрав все свои силы, приподняла голову и лизнула Диму в лицо. Он засмеялся, но потом снова заплакал. Дане пришлось оттаскивать сына от собаки, доктор стоял смущенный, глядя куда-то в сторону.
Пол коридора был выстелен желтым кирпичом, и ничего не было видно. По бокам, перпендикулярно стенам стояли двухъярусные кровати. Дима немного подался вперед и увидел, как с кроватей встают.
Сшитые из разных кусков подростки окружили его. Подростки и дети с распахнутыми туловищами и головами смотрели на Диму.
– Ты кто? – спросил один.
– Я?.. Никто, – ответил Дима. – А вы?
– А мы как ты. Драться будешь?
– Н-нет. Я не дерусь.
– Плохо, – пожал плечами взрослый мальчик, и крышка его живота забегала, как дверца у микроволновки. – Потому что надо.
– Я не умею.
– Угу. Давай вставай напротив. Видишь крестик на черепке? Вот вставай туда.
– Я не дерусь…
Дети и подростки как услышали команду – поползли на четвереньках, запрыгали по-обезьяньи и забрались на кровати, кто выше, кто ниже, как пираты в мультиках залезают на мачты, держа во рту кинжалы. И они оттуда смотрели – зыркали огненными бездомными глазками и били ладонями о металлические спинки в такт словам говорящего. Бом. Бом.
– Вставай давай! Теперь ты с нами.
Бом. Бом. У-у-у. Дети стучали и раскачивались. У-у-у.
– Надо. Вставай и дерись!
Маленький мальчик вцепился до белизны суставов в каркас кровати и засмеялся. А-ха-ха-ха-ха. Бом.
Бом-бом.
– Я не буду с тобой драться!
У-у-у-бом-а-ха-ха.
– Будешь! – Кулак полетел в Димино лицо.
Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! А-ха-ха!
Дима выстрелил кулаком, но рука увязла, как пуля в воде, и попала куда-то в воду, и он упал на кирпич.
– Ха-атьпфу! – приземлилось на Диму мокрое изо рта взрослого мальчика. – Привыкай. Завтра продолжим.
Соседи разошлись, а в конце коридора, где уже заканчивался этот черный коридор и начиналась простая тьма, Дима увидел Элли. Она ходила, слепая, тыкаясь носом в невидимые углы, и не могла найти дорогу, и уходила всё дальше. Вслед за ней тянулась тонкая нитка, и на другом конце этой нитки появилась женщина. Высокая, на высоких каблуках, в длинном сером платье, шла медленно, за шагом шаг, каждое прикосновение туфель о кирпич отдавалось гулким звуком, проходившим волной, а на лбу у нее были копыта. Вздернув подбородок и посмотрев на Диму вполоборота, она прошла дальше и скрылась вместе с Элли.
Макс не узнавал свое лицо. В зеркале отражалось не его, чье-то чужое бордово-синее пятнистое лицо, и смотрело оно с таким отчаяньем и ненавистью, на которые Макс был не способен. Так ему казалось.
Вчера он вышел из комнаты ночью, когда уже и мать, и ублюдок спали. В кухне на столе он увидел склянку зеленки и вату – видно, мать втихаря положила. Зеленкой мазать не стал, нашел в полупустой домашней аптечке перекись и протер ссадины. Еще стояла тарелка жидкого супа. Его он съел, казалось, за несколько секунд, и еще казалось, что ничего вкуснее в его жизни не было.
Сейчас он стоял в школьном туалете и не узнавал себя в отражении. В зеркале он увидел, как вроде бы ополаскивает лицо, и почувствовал холод от воды и боль разбуженных ссадин. Дверь в туалет открылась, впустив его одноклассника. Тот брезгливо посмотрел на Макса, развернулся и вышел. Ну конечно.