Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 56)
– Нет, – отрезала Настя, пытаясь в спешке найти грань между сотрудничеством и достоинством.
Золотухин мял пальцы, сжимая их гармошкой, скручивая узлами.
– Виталий Афанасьевич, послушайте, мальчик просто переполнен эмоциями, которые ему некуда излить. Плюс воспринимает, получает информацию, с которой он не знает, что делать, фильмы посмотрел, увидел, услышал у кого-то, спроецировал… Так бывает, это пройдет, здесь ничего катастрофического.
– И вы, конечно, ни в чем не виноваты?
– Ну… извините, но да. А в чем я виновата? Я его не соблазняла, я вообще не знала ничего, пока он не…
– Хм… – взгляд Золотухина резвился по столу, бегая от предмета к предмету, как ребенок с синдромом дефицита внимания. – Я вам не верю.
– Вы мне не…?
– Не верю! – Директор поднял глаза. – Вы так носились за ним все эти полгода, проводили с ним вечера, думаете, я не знаю, что он вечерами уходил от воспитателя и сидел у вас?
– Знаете, я не привыкла ограничивать подопечных в том, что им нравится. Если он хочет, то пусть сидит занимается.
– В том, что им нра-авится. А что ему нравится, м? Престарелые олигофренопедагоги?
– Я бы попросила вас, если можно…
– Вы таскались с ним все эти месяцы, сидели одни, навязывали всякую муть так, что даже родители его жаловались! И думаете, я поверю, что вы тут ни при чем? Скажите честно, чего вы добивались, этого?
– Я не добивалась ничего…
– Чтобы на вас запал несовершеннолетний? Но зачем?!
– Мне это вообще ни к чему, вы вообще понимаете… (!) – Настя так сжимала подлокотники, что всё вело к тому, что она их вырвет и унесет с собой.
– Что у вас происходит, проблемы в семье, вас на молоденьких тянет?
– Знаете, это уже слишком!
– Да вы вообще понимаете, что происходит? Слишком? Она говорит, слишком! Ха. Да здесь таким скандалом пахнет, что меня выпнут, и еще далеко пролечу. Не дай бог кто узнает, вы представляете, что будет? Представляете заголовки в газетах? Диагност домогается недееспособного мальчика. КУДА СМОТРИТ ДИРЕКТОР!
– Он не недееспособный, он…
– Да не важно это! НЕ ВАЖНО! Я вам в целом! Я про масштаб! Это статьей пахнет. И уже не журналистской, а конкретной статьей!
– Я вам еще раз говорю, я тут ни при чем! Что я могла сделать?
Золотухин постукивал ручкой по столу.
– Слушайте, мы с вами никогда особо хорошо не ладили…
Настя забеспокоилась еще сильнее, хотя думала, что и так дошла до границы, за которой ее нервная система откажет совсем.
– Не вижу здесь проблем для выполнения моей работы.
– Значит, я жду от вас заявление по собственному.
– Ч-что? – Настя привстала, и стул привстал за ней, пока она не заметила и не отпустила его. – Я же сказала, что никаких проблем…
– Заявление.
– Вы не можете! Я засужу! Я ничего не сделала, я просто выполняла…
– Сегодня, – Золотухин повысил голос. – Сейчас. Сейчас сходите, напишете, принесете, потом соберете вещи. Или вот, на, держите, пишите. Прямо тут. Потом с вещами пойдете. И без сцен, никому ни слова. Ясно? Я вас сам засужу, если вы хоть кому-то. И жизнь вашу в этой школе сделаю невыносимой, если вы остаться захотите! Такой скандал…
В американских фильмах после увольнения все уходят с работы с коричневой коробкой в руках. Грустно про себя улыбаясь, Настя думала, где они эту коробку берут – приносят заранее? им выдают в качестве извинения? или на выходе из офиса стоит отдельный магазинчик для уволенных?
Ничего такого у Насти, конечно, не было, пришлось спрашивать у Наташи с Олей. Наташа позвонила завхозу, и тот принес какую-то потрепанную древнюю коробку с дырками на углах, из которых сыпались остатки цемента или чего-то еще. Грустно улыбнувшись еще раз, Настя подумала, что делать-то нечего, и начала складывать вещи. Календарик, книга, тамблер, кружка, пара журналов из нижнего ящика, листовой чай, стеклянный чайник, пустырник, заменитель сахара и мелкая дребедень, большая часть которой ей не понадобится вне этого места, поэтому Настя выложила календарик, специально купленную для работы кружку, пару журналов, листовой чай и мелкую дребедень и отдала Наташе с Олей, а остальное сложила-таки в коробку, та оказалась заполнена только на чуть-чуть, как в аквариум насыпают песок на дно, а заварочник ты оставишь, нет, заварочник, если можно, я заберу с собой.
Жаль, нам он так полюбился, хороший заварочник.
Настя заклеила коробку скотчем, обвела взглядом небольшой кабинет, постепенно снова становящийся чужим, отдаляющийся и гаснувший, и опустила голову, стараясь держаться, держаться лучше, чем превратившиеся в поролон ноги и руки, напичканные стекловатой так, что кололо и зудело. Сзади раздался звук медленных каблуков. Подошла Наташа. Наклонившись, она вытерла бегущую Настину слезу. А слезу из другого глаза не заметила. Или не захотела.
– Ну чего ты? – спросила с доброй строгостью. – У тебя дочка, семья. Найдешь, чем заняться. Мы бы только рады были не работать, – натянуто улыбнулась она,
но у Насти не улыбалось в ответ: она не была рада, чем там находить заниматься.
– Ох, девочки, – развернулась. – Дайте я вас обеих обниму. На прощанье.
– На прощанье, скажешь тоже, дурында. Мы-то про тебя не забудем. Приезжай. Или просто так давай видеться.
– Да, Настенька, – Оля встала из-за стола. – Мы тебя очень-очень любим.
– Да знаю я. Знаю. И я. – Настя прижималась к (бывшим[?]) коллегам.
Наобнимавшись и попрощавшись, Настя взяла вещи и вышла из кабинета. Медленно проходя коридоры, она думала, откуда узнал Золотухин о ее разговоре с Димой. Картинки на стенах, шершавые. В голову приходили разные варианты, но один казался невероятнее и страннее другого. Оля/Наташа? Они к тому времени ушли. Да и зачем им. Сам Золотухин? Он на третий этаж даже не поднимается. Динара? Могла бы, но Настя ее в тот день даже не видела, и сидит та в другом конце коридора, к Насте не суется[33]. Сам Дима, конечно, не мог сказать. Темные лестницы, в которых на несколько секунд перестаешь существовать. Кто-то из воспитателей услышал и забоялся за воспитанника? Возможно, но почему обо всем сначала было не поговорить с Настей? Чьи-то родители? Тогда, поди, вопли бы разразились нешуточные. Знал ли доложивший, что всё обернется так? Возможно. Подначивал ли он Золотухина? Возможно. Непонятно. Где-то в воздухе заиграла песня про невозможное возможно. С ума сойти. Запах затхлого пара и традиционного супа. Пройдя вход в столовую на первом этаже, Настя услышала мелкие торопливые шаги и тяжелую одышку.
– Стой, подожди, Насть, – пыхтела Оля.
– Что такое? Я что-то забыла?
– Нет, я… я хотела тебе сказать… кое-что. Я не знаю, знаешь ли ты…
Неужели она? Она? Ох! Оля! А теперь что, прибежала извиняться?
– Ну, в общем, помнишь, ты говорила, что Диму – в интернат, и всё остальное?
Настя выдохнула Ну и расслабилась, потому что про интернат, а не признание, а потом напряглась еще сильнее, потому что – а что интернат?!
– В общем, там какие-то сложности, и чтобы его приняли в интернат, они там намудрили с бумагами, тыры-пыры…
– А?
– Подделали документы.
– Документы? Они? Кто – они?
– Золотухин, – шепнула Оля. – Золотухин и Динара. Они поставили ему тяжелую степень.
– Что-о?!
Оля смотрела полумесяцами глаз, уголки их клонились книзу, и всё лицо будто стремилось вниз, ведомое усилившимся притяжением. Седеющие волосы растрепались, она не пыталась закрыть шрам, руки висели шлангами, по которым не шла вода под напором.
– Вот, я…
У Насти зазвонил телефон. Клара Леонидовна (Крис). О господи, ну что там еще такое!
– Прости, Оль, я отвечу быстро.
– Только никому не говори, что это я тебе, – бросила Оля.
В трубке раздалось кваканье:
– Здра-авфтвуйте, Анафтасия Алекфандровна. Вы не могли бы прямо фегодня подъехать в фколу?
– Да хоть сейчас, – буркнула Настя. – Что такое?
Когда они закончили разговор, раздался звонок на перемену. Настя обернулась к Оле, но той уже не было. Выходит, не обернулась или обернулась не к ней. Закончив тихое протяжное э-э-э, подошла к кабинету труда и стала ждать, когда класс выйдет. Попрощаться с Димой. Конечно, ни в коем случае не рассказывать про причину увольнения, но попрощаться.
Ученики выходили ленивой речкой и растекались по широкому коридору. Настя приготовилась увидеть Диму, но последней из кабинета вышла воспитатель Марина, которая собрала и повела группу в другой конец здания – вероятно, к гардеробу, чтобы потом вывести на прогулку. Настя ее догнала и спросила:
– Марин, привет, а Димы Спиридонова сегодня нету?
– Нету, – та окинула взглядом, будто окатила ведром с помоями. – И слава богу. Извините, – и пошла с классом дальше.