Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 55)
Когда встроилась в полосу, набрала маме – та всегда вставала с первым светом, который простреливал окна и гладил комнату, шторы выполняли чисто декоративную функцию и никогда не задергивались.
Поболтав о самочувствии, возрасте и теплеющих днях с долгим солнцем, они замолчали. Настя глубоко дышала, слыша, как стук сердца растекается по телу, будто сигнал одуревшего сонара.
– Что-то еще? – спросила мама. – Ты как-то странно затихла.
– Уф… не знаю. Ты когда в школе работала, кем там, завхозом…
– Пару лет, было.
– …у вас не было…
– Чего?
– Что ученикам нравились учителя?
– Было, конечно.
– Нет, я не про это. Не в смысле какие хорошие учителя, а в смысле, что прямо нравились. Влюблялись, что ли.
– Я ж и говорю тебе: было.
– Ого.
– Ну как. Ну, дети есть дети. А что ты с ними сделаешь. Влюбчивые, смешные, маленькие когда. Кого видят, в того и втюриваются.
– Втюриваются?
– Ага.
– А как вы это решали? Не могли же учителя со своими…
– Как-как решали, никак. Тогда проще было. Скажешь им: Выбрось это из головы, дурью не страдай, иди учись лучше, и всё. Помню, один мальчик, Володя Краснов, мне в любви признавался. Шкодный такой, задолбыш, учился в классе третьем или четвертом. Я, говорит, когда вырасту, женюсь на вас, – засмеялась трубным смехом мама. – Володя, отвечаю, ты когда вырастешь, я, старуха, тебе уже не нужна буду.
– А он что?
– Да что он, принес как-то коробку конфет. Потом узнала, что у родителей с кухни стащил, хорошие, импортные. Ну, я взяла конфеты и весь его класс угостила. Хотя сама себе парочку взяла, несколько даже. Ну, в общем, он надулся тогда, ходит весь день красный, уши аж горят, прям жаба-яга. Любовью, Володя, говорю, надо делиться.
– А потом?
– Никто это всерьез не воспринимал, мы ржали все сидели на обедах. Дети.
– Так чем всё закончилось-то?
– Где?
– Ну, мама, с Володей этим твоим.
– А! Ну, каникулы летние начались, он подрос и в следующем году уже бегал за девчонками. Тогда они не начинали еще шуры-муры, конечно, но уже всякие знаки внимания там…
– Понятно. – Настя задумалась. – А у учителей что-то… Да куда ты прешь, придурок!
– Ох, опять ты за рулем говоришь. Давай я тебе потом перезвоню?
– Нет, нормально. Я же по громкой. Идиот просто вылез прямо перед носом. Так, что я хотела…
– А к чему ты это? У тебя что там такое, мм?
– А, да нет, просто интересно. С девочками вчера обсуждали.
– Ну да.
Обе молчали.
– Ну ладно, да, у меня, – и Настя пересказала. – Понимаешь, я даже Сереже рассказать не могу, представляешь, как он взбесится? Я вообще никому рассказать не могу, ни девочкам, даже Лене боюсь. Это просто жесть какая-то.
– Ну а ты что? Ты с ним поговорила? Вдолбила ему?
– Да вдолбила. Не знаю. Объяснила. Не знаю я, что еще делать.
– Ох. Сейчас дети другие пошли, с ними сложнее. А с такими, как…
Настя сворачивала с проспекта. Через несколько улиц-вен, двигаясь навстречу основному потоку, она попадет на узкую улочку-капилляр и остановится за углом коррекционной школы.
Из недр стереосистемы доносился мамин голос – низкий и хрипловатый, выплевываемый пластиком, бывало, голос поддержки, но сейчас бессильный. Настя услышала глухой щелчок зажигалки.
– Ладно, мам. Я подъезжаю к работе. Потом позвоню еще.
Мама попрощалась и перед завершением звонка выдохнула, Насте показалось, что она увидела сигаретный дым, вылетающий почему-то из решеток кондиционера, словно мама сидела там, внутри, под капотом, всегда была рядом с дочкой и, как всегда, много курила.
Когда рабочий телефон на столе противно затрещал, Настя взяла трубку машинально. Сферический, как «Фольксваген жук», бежевый корпус с крутящимся циферблатом, заклеенный сбоку посеревшим и отстающим по краям скотчем, не грозил ничем страшным. Когда Золотухин на другом конце провода, вещающий из своей комнатушки, гордо именуемой кабинетом директора, вызвал Настю к себе, она не забеспокоилась. Мало ли что пришло в голову безумному мужику предпенсионного возраста.
Школу украшали воздушные шары и ленты, размещенные теми, у кого выпало несколько свободных минут, эти шары и ленты спускались с потолка, висели на дверях. Интересно, как там в столовой, уже украсили? Послезавтра – выпускной, в этом году чуть раньше обычного. Насте ничего не было поручено, но она с некоторым удовольствием этот день ждала. Знала, что воспитатели с классами разучивают песни и небольшие сценки – на которые, Настя помнила, смотреть без слез было невозможно, потому что и радостно было, и… ну, короче, невозможно. После праздника ожидались традиционные пироги с чаем. Алкоголь, конечно, был запрещен – родите здорового ребенка, и на выпускном в обычной школе пейте, хоть упейтесь там. Кто-то из родителей, конечно, протаскивал, но без фанатизма. Кому был присущ фанатизм – сидел дома и до выпускного не доходил.
Когда Настя вошла в кабинет Золотухина, тот – непривычно – ходил от стены к стене. Из-за этого Настя сесть не решилась.
– Виталий Афанасьевич, я…
– Закройте дверь, – шепотом гаркнул тот. Губы его дрожали, было похоже, что они танцуют – на своей волне, отдельно от лица, инсульт наоборот.
– Что-то случилось?
– Что-то случилось?! Что-то случилось?! О, я вам расскажу, что случилось! – сел за стол. – Хотя… как будто вы сами не знаете.
– Я вас не понимаю, – Настя тоже села. Решила, что наелась дурью Золотухина и будет сидеть гордой, самодостаточной, будто у нее тридцать кошек, женщиной.
– Не понимаете… Ну что ж. Может быть, сюда привести Дмитрия Спиридонова, чтобы стимулировать вашу память?
Сферические кошки тут же исчезли. Насте стало холодно, будто случился отлив, обнажив голый песок тела.
– Дми-Дмитрия Спиридонова?
– Да-да. Который вам вчера в любви признавался.
Судя по ощущениям, Настина голова сделала шальной оборот вокруг своей оси. И еще раз. Ну, в общем-то не так уж и страшно…
– Знаете…
– Да вы хоть представляете, что это такое?! – взорвался и расплескался Золотухин. – Несовершеннолетний пацан, девятый класс, сохнет по школьному педагогу!
– Я… я бы избегала таких формулировок, в этом возрасте дети сами не понимают, что чувствуют, о-особенно умственно не…
– Вы бы избегали? А как вам такая формулировка: сексуальный скандал в коррекционной школе?! Растление неспособных постоять за себя! Или такая: Спиридоновы приезжают и отрывают руки директору за то, что недосмотрел.
– Виталий Афанасьевич, ничего кардинально непоправимого не случилось…
– Да неужто?
– Тем более вашей вины…
– Что вчера было? Конкретно, от и до.
Настя пересказала суть разговора, избегая сентиментальных подробностей.
– А поцелуй? Он вас целовал?
– Нет-нет! Какое целовал, ничего такого не было! Совсем…
– Но вам бы хотелось!