Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 27)
– В смысле?
– Ну, то есть тебя не любят не только из-за этого. Ты же у нас вся такая альт.
Крис замычала что-то, как дверь в кабинет Клары начала открываться.
– Подождите, Анастасия Александровна.
– Да? – Мама ученицы закрыла дверь и стояла, смотрела – смотрела.
Клара Леонидовна встала из-за стола и начала неловко переминаться. Надо было попросить эту женщину всё организовать. Не заниматься же ей этим самой, правильно? Еще не хватало. Дочь этой Иноземцевой что только не вытворяет, надо и честь знать. Пусть отвечает за своего питомца, школе пусть помогает. Благое дело[21].
– Анастасия Александровна, вы, как член комитета… – может, хоть что-то полезное этот комитет сделает. – Не согласитесь ли нам помочь? Помню, что у вас прекрасно получается с мероприятиями.
Особых дефектов в своей речи Клара Леонидовна не замечала – так, мелкие шалости языка во рту, с кем не бывает. Поэтому позволяла себе говорить если не вычурно и надменно – ну ладно, всё же слегка надменно можно, – то, по крайней мере, с высоко поднятой головой, хоть так пытаясь возвыситься над другими людьми, которые все были выше ее сантиметров на пятнадцать минимум.
– Видите ли, у нас в традиционный праздник, концерт в честь дня рождения школы. Ну, вы помните такие – чудные уютные концерты. С чудными номерами. И вы бы нам очень помогли. Не организуете ли небольшой концерт? Раз уж с Двадцать третьим февраля не получилось… В этом году как раз наш класс ответственный.
Мамаша Иноземцевой, стоя у двери, задумалась, помолчала. Покачивалась, стояла, тоже мне здравствуйте, называется.
– Знаете, нет. Я теперь работаю, и у меня нет времени. Совершенно. До свидания.
Клара Леонидовна аж задохнулась. Дерзость! Дерзость! Захватывая рябыми щеками воздух, она выпалила:
– Знаете ли, я не всё сказала про вашу дочурку. Не хотите ли сесть?
Самое сладкое приберегла, накрыла полотенчиком, чтобы не остыло.
– Ваша дочь еще и драчунья! Вот недавно она подралась с девочкой из одиннадцатого класса, вы представляете?
Клара Леонидовна злобно посмотрела на Иноземцеву-старшую и, увидев ее реакцию, улыбнулась.
– Идем? – резко – устало и на автомате – спросила Настя у Крис, выйдя из кабинета. Не больше получаса сидела там, но этого хватило, чтобы выйти из себя и полностью истощиться. Идем?
Тут увидела какого-то парня. Худой, в одежде в облипочку, стоял рядом с Крис, немного поеживаясь.
– Здравствуйте, молодой человек, – Настя внимательно его оглядывала. – Кристина, ты нас познакомишь?
– Э-э, да, мама. Это Макс.
– Здравствуйте, Анастасия Александровна, – слегка склонил голову.
– Привет. Вы одноклассники? – Настя его не помнила, новенький?
– Нет, я из одиннадцатого.
– Понятно, – но что понятно? Она с этим или?.. Потом разберется, устала. Повернулась к дочери: – Идем?
Крис попрощалась с новообразованным Максом и, оставив новообразование в коридоре, пошла за матерью.
– Я одного понять не могу. Я тебе же говорила, да: делай, что хочешь, я не могу тебе приказывать. – Настя хмыкнула: – Да как будто ты послушаешься. Не хочешь учиться нормально – не учись. Будешь мусорки вытряхивать, дело твое. Или будешь вон… не знаю, куча таких. Но я почему должна приходить и краснеть за тебя, объясни мне? Краснеть за то, что ты всем хамишь, дерешься, ты что, дерешься, ты дерешься?!
– Да она недалеко от дебильного братца ушла. Может, тебе всю их семью взять?
– Кристина, прекрати.
– И если тебе интересно…
– Что?
Крис обернулась к матери и толкнула входную дверь.
– …Я ее отделала.
,
Дима домой приезжает после школы. Сегодня опять с воспитательницей репетировали песню. На выпускной. Она сказала, что, скорее всего, три песни. Три – это нормально. Три – не очень много. Три песни.
А с Анастасией Александровной увидеться не смоглось. Не всегда можется. Не каждый день на самом деле.
Земля в снеге, свет крыльца, свет окон. А на улице темно. Папа быстро идет от машины домой. Дима за ним, пока не закрыта дверь. Если закрыта, он бы ее открыл, но он хочет успеть. Допрыгнуть. Папа уже разделся и ушел дальше в дом. А Дима в прихожей. Стоит. С пола на него смотрит сонная Элли.
Изумрудная девочка, родители же ее оставят при переезде? Должны оставить. Надо будет у них спросить.
Лучше у папы. У мамы не надо.
Мама ругается на Элли уже много лет. Лучше ей не напоминать.
Не раздеваясь, Дима садится и обнимает. Элли поворачивается и виляет выпрямленным хвостом. Облизывает шершавым языком Димины щеки.
Когда ее только Диме подарили, мама предлагала отрезать хвост. Говорила, что он не придает чего-то внешнему виду. Что не стандарт породы. Элли была маленькой, еще можно было отвезти к врачу. Но Дима обнял Элли и закричал: Нет! И закрученный в черную запятую хвост остался. Став очередным поводом для недовольства мамы.
Родители говорят в кухне, слышны их неслышные голоса.
– Я гулять с Элли! – кричит Дима. Ждет. Голоса замолкают. Никто не отвечает. Голоса начинаются снова.
Дима надевает на Элли строгач с прицепленным поводком. Просит у нее прощения. Как и всегда, когда… строгач.
– Я гулять с Элли, – повторяет Дима и выходит из дома. Далеко они не пойдут, сделают несколько кругов по газону. Ни ему, ни ей не захочется домой, но они скоро вернутся.
Не сразу, но Аня свыклась. С Димой, с тем, какой он, с тем, какая она с ним. Замазывала трещинки, наносила внутренний макияж – а уж в макияже Аня толк знала. Базовый уход – безвыходно необходимое, как если бы завели собаку и за ней нужно было каждый день убирать.
К слову, о собаке. Завели. Нужно каждый день убирать. Благо, в уголке участка, в небольшой специально построенной курьеножной избушке у них живет смотритель, по совместительству разнорабочий, по совместительству охранник, по совместительству всё, что попросят. Не обладающий высокими запросами и, кажется, даже видом на жительство, этот таджик в том числе убирал собачье дерьмо и хотя бы этим в глазах Ани оправдывал получаемые копейки.
Малик – вроде бы вообще-то неглупый мужик, насколько Аня смогла понять из нескольких коротких разговоров, просто без образования и хорошего русского – не жаловался на работу. Хотя что бы ему дало образование: много лет он приезжал со странных свежих звенящих апрелей по странные смердящие опостылевшие октябри на заработки в Россию (строил, копал, убирал, возил), а вместе с ним приезжали школьные учителя, инженеры, архитекторы, не пригодившиеся дома, и образование их не спасало. Традиционно большую часть денег отправляли на родину, семье, Малик – тоже, у него там были только пожилые родственники, своей семьей обзавестись не успел. Потому и в России ему было легче, чем остальным. В один из таких приездов, когда ему было уже под тридцать, хотя выглядел он старше – старила смуглая загрубевшая кожа, похожая на шкурку для шлифовки досок, – остался в России. Сначала жил у знакомых в деревне, потом через их каких-то неведомых многочисленных друзей попал к Спиридоновым, где и осел в небольшом домике на краю большого участка, который берёг, как лесник бережет лес. Деньги по-прежнему отсылал пожилым родственникам, а сам довольствовался скромным убранством комнатушки с парой окон и небольшим туалетом.
К Диме он относился просто – как к любому другому ребенку, как к любому другому человеку. Не разделял. И в голову не приходило. Иногда Дима захаживал к нему – Малик не пускал к себе, стеснялся, быстро выбирался за порог и захлопывал дверь. И они могли гулять по участку вместе с Элли, Малику это было только в радость, поскольку во время таких простых, бесхитростных, как жизнь, прогулок он подчищал длинные дорожки, запутанные, как кишки выпотрошенной скотины, подбирал забытые рабочими секаторы, поправлял каркасы, поддерживающие цветы и кусты в саду, вылавливал листья из декоративного пруда. Бывало, Дима что-то спрашивал, тоже что-то простое, про увиденную розу, про вот только что пролетевшего шмеля, про длинные тучи, странно согнутые, как вьющийся виноград, – и Малик отвечал. Отвечал, что это розы Анны и их лучше не трогать, что это шмель и его тоже лучше не трогать, хотя вряд ли и получится. Что нет, тучи нельзя потрогать, но не потому, что нельзя, а потому что не получится тоже, какие странные тучи, но вряд ли будет дождь. И дождя не было. Отвечал не заумно – заумно он не умел, – но и не разжевывая. В голову не приходило. Не разделял.
Да, пока что дождя не было.
А иногда – даже чаще – они просто молчали. И видели, что это хорошо.
Аня сначала смотрела на их общение (редкое, но всё ж) странно, потом привыкла. Вроде обычный парень, не насильник, не алкаш – пусть. Пусть.
Домашнее животное посоветовал завести врач, когда Диме исполнилось пять. До того было опасно, а в этом возрасте, сказали, в самый раз. Эмоциональная привязка, потенциальное развитие игрой, сенсорное восприятие от поглаживаний (тут Аня не стала задавать вопросов), социализация и прочее, и прочее. Думали насчет кошки – не хотелось много возни. Но оказалось, что у Юли аллергия. Нет, извините, значит, собака.
Щенка ротвейлера назвали Элли. Дима назвал. Его не спрашивали вообще-то, просто показали щенка, а он сказал: Элли (накануне бабушка ему читала упрощенный вариант сказки, разъясняя разные моменты). Угадал: это была девочка. Ане собака сначала нравилась – милый, смешной щенок, забавные гладкие лапки, незлые гиацинтовые глаза, свисающие ушки. Потом симпатия прошла, собака росла, да Аня просто никогда особо животных не любила. Так, есть и есть. Нормально, если нет. Позже отправили на дрессировку, и заниматься этим опять пришлось Ане: по вечерам возила сына и собаку в школу. Сына – для антуража, ну и не дома же его оставлять, пока она там с этой. Элли дрессировке особо не поддавалась: на руку кинолога, обернутую в слоистый, как осиное гнездо, чехол, не бросалась, лаять отказывалась. Дружелюбно смотрела на всех, вздергивала точечки-брови. Даня тогда сказал: Ну и ладно, зачем? Она же не будет нам кокаин искать, а за палкой и так бегает. Аня махнула рукой.