Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 29)

– Да ты так про каждого мужика говоришь!

– Дак потому, что каждый мужик такой!

Настя знала, что нет, что ее не такой. Уж какой-какой, это да, но не такой. Лена не первый раз заводила подобные разговоры, но Настя прожила с Сережей шесть лет, и ей было виднее. Это были шесть лет не без изъянов, все испещренные кратерами и пепелищами, выщербленные так, что тронь – и сразу порез, но он точно не заведет любовницу из трамвая. В конце концов, не зря же они начали – как это он там неловко назвал – налаживать.

Они зашли в кафе. Лена оглядывала его как оглядывала школу, с сомнением косилась на помятое картонное меню, стол в разводах, демонстративно шумно вдыхала местные запахи и заказала легкий суп, побоявшись, что мясо и овощи у них тут наверняка несвежие. Обедали они бессмысленно, долго, вязко. Когда Настя вернулась на работу, то как будто вдохнула обжигающий горный воздух после недели сидения в бункере, хотя все окна в кабинете были закрыты, и даже от батареи сильно пекло.

На потолке плескался свет от фар автомобилей, проезжавших мимо больницы. Из-за этого ночь была светлой – вероятно, как и любые другие ночи здесь, но Валентина Аркадьевна этого не знала: она только первый день из тех, что провела в больнице, чувствовала себя более или менее нормально и наконец-то приходила в какое-никакое сознание.

Штор не было. Свет с улицы не мешал никому из соседок, только Валентина Аркадьевна не спала.

Мерзейше хотелось пить.

Всё время хотелось пить, и глотать было всё время сложно.

Она огляделась. Спокойная похрапывающая палата, пять кроватей со вздымающимися телами. Кровать Валентины Аркадьевны была у двери.

Она откинула одеяло и попыталась встать. То есть попыталась откинуть одеяло, но оно приподнялось краешком и плюхнулось обратно. Валентина Аркадьевна медленно опустилась ногами на пол, не откидывая одеяло. Как партизан, подумала она. Подтянула туловище, как могла. Как смогла – встала. Медленно, медленно, ногами на пол, боком – на стену, душой – вперед. Левая половина тела плохо слушалась, но было намного лучше, чем на прошлой неделе. Короткие сеансы терапии, которые она проходила почти в полуобморочном состоянии, кажется, помогали.

Ничего, идти можно. Попробовала залезть в сланцы, тут же, рядом, поставленные кем-то, наверняка привезенные Даней, не получилось. Решила босиком. Тут вроде бы недалеко, и она быстро. Маленькими шажками, держась за стену, заваливаясь на левую ногу, она пошла к двери. За окном провыла тихая сирена и замолчала.

Валентина Аркадьевна вышла из палаты в коридор. Было пусто, вдалеке слышался какой-то шум, шорох, но она ничего не видела. Рядом с палатой стоял стол, на нем – граненые стаканы и чайник со стершейся эмалью и буквами-призраками из остатков краски, в ночном свете казавшейся черной.

– Извините? – хотела крикнуть Валентина Аркадьевна, позвать какую-нибудь медсестру или кто там на посту должен быть. Но изо рта выпало бульканье, выпало, покатилось по линолеуму и растворилось. Коридор молчал, иногда оживая только шорохом в конце. Но туда Валентине Аркадьевне было не дойти – тридевятые земли, придуманные дали.

Она медленно подошла к столу. Попробовала взять чайник, но он оказался слишком тяжелым и непослушным для дрожащих рук. В одном из стаканов увидела немного воды – на дне, буквально глоток. Взяла его насколько могла быстро и поднесла ко рту. Было плевать, чей это стакан и какая там могла быть зараза. Вода смочила пересохшее горло, горло взболело.

Валентина Аркадьевна поставила стакан и пошла обратно к палате – так же вдоль стены, держась за нее рукой. Долгие полтора метра, но уже лучше, лучше, на прошлой неделе и этого бы не смогла. Подошла к двери, и тут какой-то грохот, будто что-то упало – это опять бурчал коридор. Но женщина почувствовала слабость и, забыв про все звуки, завернула в палату. Последнее, что она услышала и запомнила, – хруст коленей, упавших на линолеум.

Она легла быстро, будто скосили. Легла и завалилась на бок, прижав руку. Стало тяжело дышать, загудело в груди, и свет от фар на потолке почему-то затанцевал, заморгал, вспыхивая темнотой. Валентина Аркадьевна не понимала, это она так моргает или рябит мир вокруг. Она запомнила только, как запахло клубникой, это что-то из детства, из прогулок по старым коричневым улицам, а потом отключилась.

– Давай, только быстро, – выдохнула Света.

– Да я… да-да, – ответил Рома, расстегивая ремень.

Дверь ванной закрыли на шпингалет и свет выключили. Хотели в сестринской, но туда дежурный врач войти может. А так скажут, что пациенту помогали в туалет сходить. Или курить вдвоем ушли – медсестра и ординатор. Сегодняшний дежурный на это закрывал глаза.

Света сняла брюки, и Рома приподнял ее и посадил на стол перед собой. Стянул с себя рубашку, и на его бугристых руках задвигались татуировки – цветные узоры, но сейчас черные в свете луны. Свету прожгло пониже живота от этого вида.

Из-за двери донесся шум.

– Что это? – шепнула Света, сидящая на столе с раздвинутыми ногами.

– Да забей. – Рома прижимался к ней, обнимая, целуя, спускаясь от губ к шее, от нее к груди. – Все спят, – прошептал, водя пальцем по ее затвердевшему соску.

Света дернулась, и стоящая рядом швабра упала на пол. Деревянная ручка ударилась о кафель, стук был громкий. Его точно услышали в коридоре, подумала Света. Она косилась на дверь.

– Я быстро, – сказал Рома, заметивший ее взгляд. Стоя голым на потрескавшемся кафеле, он наклонился к джинсам и достал из кармана гондон. Разрывая зубами упаковку, добавил: – Не очкуй, – надел резинку на затвердевший, бешено пульсирующий член. Пододвинул Свету и вставил в нее.

Они оба выдохнули так, что по комнате разошлось эхо, отскакивая от стен и выныривая из старой, чуть только не тинной ванны. Из-за двери снова раздался шум, на этот раз приглушенный, будто упало что-то мягкое, но Свету и Рому это уже мало интересовало, а зря, а зря.

07

Когда начался завтрак, чуть позже восьми, Света стояла у кабинета врачей (Рома разбирал документы в сестринской, из кабинета его попросили). Запах каши – рисовой – иногда пробивался в заложенный нос. Уже подъехал заведующий неврологическим отделением, а в самом отделении бушевала паника. Пациенты перешептывались и косились друг на друга, истерически закатывали покрасневшие глаза, а те, что были в одной палате со Спиридоновой Валентиной Аркадьевной, во всех подробностях рассказывали, как нашли ее тело и что было дальше. А дальше были крики, Света, Рома, дежурный врач, дежурные из реанимации, но оказалось поздно. Маленькая, согнувшаяся бабушка лежала рядом со своей кроватью, в луже мочи.

Потом Свету опрашивал дежурный врач, потом опрашивал – допрашивал – завотделением. Но что было с нее взять, у них же не отделение нейрореанимации, где за инсультниками и прочими нужно следить постоянно, здесь лежат уже идущие на поправку или просто поступившие в не очень тяжелом состоянии. Платных палат не было, особого ухода не было, камер, конечно, тоже. Завотделением говорил уделять этой Спиридоновой внимание (видно, сын дал на лапу), но не стоять же у ее кровати круглые сутки. Света божилась: всю ночь была в сестринской, не отлучалась ни на минуту, конечно, делала ночной обход, заглядывала, конечно, но подходить к каждому спящему больному, тормошить и спрашивать о самочувствии в ее обязанности не входило. Ну, ясно. Пока идите, но домой еще не уходите, может, скоро еще зайдете, нам тут огребать-разгребать столько, что дайте шлем и лопату. И докладные писать.

Вот сейчас Света и стояла возле врачебного кабинета, где завотделением успокаивал сына бабульки. Минуту назад оттуда уже вылетел как ошпаренный дежуривший ночью врач. Из-за двойного ряда широких дверей доносились приглушенные крики – Свете очень не хотелось оказаться за этими дверями, она боялась, что ее может отбросить звуковой волной.

Света, конечно, понимала чувства сына. То есть не понимала совершенно, что сейчас происходит, стояла сама мертвой бабкой, бледной ненужной девочкой, но чувства его понимала, да, у нее и самой мама после развода, ухода Светиного отца просуществовала, просветила недолго (и на похоронах Света просветила отца: это ты, всё ты, вот и уйди туда, куда смылся). Света понимала. Она стояла заплаканная – оттого что произошло, оттого что она трахалась с Ромой, пока там человек умирал (Я быстро. Не очкуй), оттого что эти крики за дверями – ей теперь так казалось – были адресованы ей. Оттого что практически у нее на руках… да хоть бы и на руках, а не в пятнадцати метрах от нее, пока она там с этим…

Прятала свои руки (по локоть в крови!) в измятые взмокшие карманы. Потрясывало. Лицо от высохших слез стянуло. Она посмотрела в окно – где-то на солнце подбрасывали дрова, и становилось светлее, теплее. Света обернулась. Дальше, около лифта, сидел мальчик. Грустный, озирающийся по сторонам, в сцепленных руках на веревочных ручках болталась папка, в которую обычно – Света со школы помнила, не так уж и давно было, – складывают рисунки. Лицо его блестело.

– Как тебя зовут? – Света подошла и села перед ним на корточки.

– Д-дима?

– Ты внук Валентины Аркадьевны? – Света уже думала, что никогда не забудет этого имени.

– Да.