Ярослав Солонин – Мой личный штат Синема. Джармуш. Обзоры. Финляндия (страница 3)
2. Изнуренное лицо Р. Кейна снова прилипло к решетке камеры. Звук ударов по металлическим решеткам перекрывает звук шагов приближающегося охранника. Это шумят другие заключенные. Этот шум – обряд и он свидетельствует о скором освобождении заключенного.
3. В строго обставленном тюремном офисе Кейн стоит, выпрямившись, перед столом. На нем больше не разорванная тюремная роба, но дешевый костюм, который предоставляют заключенным взамен. Сотрудник тюрьмы, сидящий за столом, изучает дело Р. Кейна. Когда он говорит Кейну «Семь лет из десяти, не так уж и плохо, Кейн смотрит прямо перед собой неподвижным и безучастным взглядом. Тюремный психолог заходит в офис и без лишних церемоний начинает проводить несколько простых тестов на рефлексы у Кейна; его реакция оказывается слабой и почти отсутствующей. Удовлетворенный психолог заявил, что Кейн как дитя и не представляет опасности для внешнего мира. Он подписывает освобождение Кейна.
4. Оказавшись снаружи, Кейн идет вдоль узкой грязной протоптанной дорожки, оставляя за собой на заднем фоне плохо контролируемую тюрьму, которая расплывается в облаках дыма. Тюрьма исчезает вдали, когда Кейн продолжает идти, его лицо словно маска, черты лица неподвижны, лицо не выражает никаких эмоций…
5. Кейн выходит на тропу со всех сторон заросшую тростником и обгоревшими обломками брошенных машин. Он выходит на поляну где маленькая река впадает в большое озеро. Кейн садится, скрестив ноги, на небольшой песчаный островок берега, наблюдая странности прилегающего к речке ландшафта: скелеты сгоревших машин разбросанных по пляжу, которые так же видны из под неглубоких толщ воды; далеко на горизонте виднеется профиль большого индустриального города. Почти как ребенок он спокойно сидит там, как будто мир предстал перед ним впервые.
CHAPTER II. ПАРАДИЗА НЕТ НИГДЕ
(STRANGER THEN PARADISE)
Кливленд. Поэзия ржавого пояса Америки
У Гесиода в поэме «Труды и дни» приводилась регрессивная интерпретация истории: Золотой век сменяется Серебряным, на смену которому приходит Медный, уступающий дорогу Железному.
Америка, с ее претензией на Античность, хорошо укладывается в русло этой концепции. Джармуш стал поэтом Ржавого периода, наглядно показав разложение Американской мечты в то время, когда это сочетание слов еще что-то значило и обращало в свою веру новых адептов. Кливленд Джармуша мало чем отличается от того же Борисоглебска, а то, что там население больше – не очевидно, по-крайней мере, если ориентироваться сугубо на «Более странно, чем в раю».
В 30-40-е город Кливленд считался крупнейшим центром тяжелой промышленности, важным звеном «Железного пояса». В 60-70-е его стали называть «Позором у озера» (Расположен на южном берегу озера Эри), точкой «Ржавого пояса». Градообразующие предприятия закрывались, люди уезжали на заработок в другие города или устраивались в сферу обслуживания (как Эва (Esther Ballint) в Stranger, than the Paradise), в местные «Робин-сдобины», «Русские аппетиты», придорожные кафешки.
Джармуш хорошо показал Америку, находящуюся в состоянии гомеостаза в то время, когда для всего мира усиленно ковался образ успешной, непобедимой, трудолюбивой страны. Не впадая в крайность, могу сказать: дело не в том, что Америка – вся такая, как ее показал Джармуш, а в том, что у них точно так же существует проблема «Замкадья» (ну помните – все, что за пределами Московской Кольцевой Автодороги у нас).
Одноэтажная Америка – это основная часть страны, не бросающаяся в глаза при первом приближении.
Ржавая, расставшаяся со своими иллюзиями, живущая как-то, но не так лихо, как привык считать зритель, воспитанный на помпезных фильмах о Нью-Йорке, Лас-Вегасе, Лос-Анджелесе.
Постскриптум
Справедливости ради, следует отметить, что сейчас Кливленд занимает одно из 1-х мест в США по качеству оказываемых медицинских услуг и считается центром мировой кардиологии. Но это лишь подтверждает тот тезис, что жизнь состоит из волн, сменяющих друг друга. Нельзя застыть только в Золотом, Железном или Ржавом веке. Спасибо художникам – от Гесиода до Джармуша, которые напоминают нам об этом. Это особенно важно сегодня, когда в потоке информации так удобно цепляться за устойчивые образы, штампы мышления.
Пост-постскриптум
Dead boys – группа из Кливленда. Также там родился и творил первый ди-джей рок-н-ролла Алан Фрид, который, собственно, и ввёл в обиход термин «рок-н-ролл». в 1952 году Фрид был одним из организаторов концерта «Moondog Coronation Ball» в Кливленде, теперь считающегося первым в мире рок-н-ролльным концертом. В 1986 году его имя среди первых было внесено в «Зал славы рок-н-ролла».
CHAPTER III. Чикаго. Нью-Йорк. Париж. Синематека
<…>. В 1973 году Джармуш переехал из Чикаго в Нью-Йорк. Он поступил в Колумбийский университет, где взялся изучать (с 1973 по 1975) английскую и американскую литературу. Последний семестр он провёл в Париже, где открыл для себя знаменитую Синематеку, официально учрежденную легендарным Анри Ланглуа в 1936 году.
Анри сам по себе – эпохальная личность, о его детище, невероятном труде и подвижничестве можно долго рассказывать, но мы тогда рискуем уйти от темы.
Вот два показательных факта: уже за первые три месяца архивы синематеки насчитывали свыше тысячи картин! С 1937 года Анри пытается наладить связи с зарубежными синематеками, в том числе – с Нью-Йоркской! Всеми правдами и неправдами старые ленты собирались по всему миру, бывало и такое: американский фильм откапывали в Стамбуле, французский – на свалке в Токио, а японский – где-нибудь в Австралии.
Фильмы Ганса Рихтера, экспериментировавшего в области ритмического монтажа, вообще вырвали из лап нацистов.
Ланглуа принимал активное участие в спасении киноархива от оккупантов, которые хотели либо уничтожить пленки, либо увезти их в Германию.
Таким образом, к концу 50-х коллекция приобрела внушительный вид, и уже представляла собой сокровищницу мирового кино (отдельный пласт – классика советского кинематографа). Жан Кокто называл Анри Ланглуа «Драконом, который сторожит наши сокровища». «Дети Синематеки» (Les enfants de la cinémathèque – так называли самых заядлых посетителей) стали активными участниками мая 1968-го года (самый известный фильм последних 10 лет, где это наглядно показано – «Мечтатели» Бернардо Бертолуччи). Кстати, Джармуш, как и герой Луи Гарреля, отдает предпочтение Бастеру Китону, если выбирать между ним и Чаплиным.
1968-й… И вот, спустя всего шесть лет, 23-летний Джим Джармуш, привыкший с детства к регулярным походам в кино (зачастую его туда отправляла мать, чтобы без дела по улице не шатался), дорывается до синефильской Мекки. Открыв для себя неисчерпаемые копи киношахт Анри Ланглуа (кстати, основатель синематеки, знавший самого Жоржа Мельеса, был тогда еще жив), Джим забросил лекции и проводил все свободное время в прохладном кинозале Синематеки, впитывая в огромных количествах то кино, которое нельзя было достать в Америке, о котором просто никто там не знал, а соответственно, и не мог рассказать. Индийское, китайское, неизвестный Голливуд в лице Сэма Фуллера и Дугласа Серка, японская и французская классика в лице Ясудзиро Одзу и Жана Ренуара; золотой век советского кино в лице Эйзенштейна, Кулешова, Вертова и Довженко. Жадный до информации юноша без устали глотал новые для себя имена: Николас Рэй, Жак Риветт, Жан Виго, Робер Брессон, Рауль Руис…
Он тогда еще не задумывался всерьез о стезе режиссера, продолжая литературные опыты. Но сами его опусы стали более кинематографичными и визуализированными. Нельзя было достоверно сказать, что это – стихи в прозе или сценарии, которые невозможно экранизировать (подобные экспериментам Уильяма Берроуза).
Литературоцентричный Джармуш, в судьбе которого активное участие приняла бабушка-филолог, познакомившая его с творчеством Марселя Пруста, открыл для себя новые области творческой самореализации. Впереди замаячила киношкола, и это был лишь вопрос времени, когда Джим возьмет в руки камеру… <…>
CHAPTER IV. Mannheim. Manne. Monnem. Mannem
Он ориентирован на молодое независимое кино. В разное время здесь дебютировали: Трюффо, Триер, Фассбиндер, Вендерс, Эгоян, Винтенберг и другие. В 1980 году здесь заявил о себе Джармуш, который приехал со своей дебютной картиной «Отпуск без конца». Он получил Премию Джозефа фон Штернберга (американского режиссера австрийского происхождения, создателя таких фильмов, как «Дьявол – это женщина» и «Шанхайский экспресс»).
Победа в Мангейме стала первым официальным признанием Джармуша со стороны европейской публики. Германия сыграет большую роль в его творческой судьбе: Stranger, than the Pardise будет частично профинансирован немецким телевидением. Отто Грокенбергер (его фамилией Джим наречет одного из своих героев в «Ночи на Земле») станет продюсером двух его фильмов.
CHAPTER V. Более странно, чем в раю: Учебная работа для сценарных курсов в киношколе «Свободное кино»
Тема: Рай – это всего лишь мечта о несбыточном