Ярослав Солонин – Мой личный штат Синема. Джармуш. Обзоры. Финляндия (страница 2)
«Благодаря Лотреамону мы понимаем, что бунт – явление подростковое», – пишет в своей работе «Бунтующий человек» Альбер Камю. По его же словам, эта книга написана почти гениальным школьником, и соткана из противоречий детского сердца. После этого вышел сборник «Стихотворения», в котором Изидор Дюкас с тем же рвением попытался выставить себя в качестве пай-мальчика. Как сказал Джармуш про Криса Паркера в одном из интервью: «Я слышал, он сейчас остепенился, нашел работу». За этими примерами и ехать куда-то в Нью-Йорк. У меня есть ряд друзей юности, стремившихся к чистой трансгрессии, и в конце концов ставших добропорядочными и воинствующими буржуа. Мастерство, настоящий шик – это не скатиться ни в одну из крайностей, оставшись независимым, насколько позволяет этот несовершенный и тоталитарный мир. Джармуш – тому пример.
Секс в фильмах Джармуша
Устоявшееся мнение, что в фильмах Джармуша нет секса, пущенное в обиход с его же подачи – не более, чем заблуждение. Это как некая аксиома: у Тарантино – мочилово без моральной оценки, у Линча – метафизические дебри и бездны подсознания, у Коэнов – вечный стёб, У Вуди Аллена – Манхэттен и русская литература, у Такеши Китано – якудза, у Джармуша – нет секса. При этом, если подробно посмотреть все его фильмы, можно убедиться, что секс там есть везде. Нет постельных сцен в голливудском представлении – страсть, смятые простыни, разбросанное нижнее белье, вздохи, царапание спины. Но его неотрывность от обыденности, присутствие везде и во всем, ситуация «после секса» и ситуация «желание секса», есть везде. Секс в фильмах Джармуша – фигура умолчания, но он он не исключен, не выброшен; эти фильмы не асексуальны. Исключается лишь масс-медийный взгляд на личную жизнь, тотальный вуайеризм. Несмотря на то, что каждый зритель по-своему – вуайерист, так как подглядывает за чужой жизнью (даже если это сцены из жизни инопланетян). <…>.
В дебюте Джармуша Permanent Vacation, когда Олли (Крис Паркер) приходит в квартиру своей нью-йоркской подруги Лилы (Лила Гэстилл), он обнаруживает ее сидящей перед окном, кажется у нее бутылка пива. Она закинула ноги на подоконник, в руке сигарета. Смотрит в окно отсутствующим взглядом и никак не реагирует на возвращение блудного Алоизиуса. Она молчит, но весь ее вид говорит о том, что она соскучилась, что ей очень одиноко и хочется тепла и ласки. Беспечный Олли лихо вытанцовывает под би-боп от Эрла Бостика и думает лишь о том, как здорово он будет смотреться в гробу в костюме-тройке. Он стоит перед зеркалом и начесывает свой кок, вставляет в рот сигарету фильтром наружу. Лила поправляет сигарету. Согласно философии Джармуша, сигарета – напоминание о смерти. А сигареты у него есть везде – от Permanent Vacation до Paterson. Лила не препятствует стремлению героя к Танатосу, не навязывает ему свой Эрос, не просит, чтобы он привязывался к ней. Хотя, конечно, очень этого хочет. Отказ от секса – один из симптомов депрессии, один гигантский шаг в сторону Танатоса, к тотальному одиночеству, вселенской разобщенности. В «Вечных каникулах» нет секса, но есть наличие потребности в нем. Также там есть две богатеньких девушки – автоледи за рулем кабриолета и ее подружка (Сюзанн Флетчер). При другом раскладе с ней у героя могла бы получиться интрижка, но он не хочет ни к кому привязываться, поэтому просто угоняет тачку. Он непоколебим в своем выборе: саморазрушение, криминал, приключения, танатос. Далее следует скабрезная шутка разбитной негритянки Фелис Россер (регги-певица, музыкант, актриса, сотрудничавшая с художником Жаном-Мишелем Баския, пост-панк группой Bush Tetras, гитаристом Капитана Бифхарта Гари Лукасом): «А этот парень явно дикий, береги-ка свою задницу, а то он и до нее доберется». Понятно, что по степени целомудренности этот фильм мог бы соревноваться с советскими картинами, но говорить об отсутствии секса тут никак нельзя. Секс в картинах Джармуша – это нечто, что могло бы вернуть героя к нормальной устойчивой жизни. В этом его гигантское отличие от контркультурных картин 60-х и 70-х, где секс – вызов зажатому обществу. После порношика 70-х* подход Джармуша смотрится самым современным. Потому что путь трансгрессии известен дурной бесконечностью и тупиком: групповой секс – однополый – БИ – трансвеститы – BDSM – дальнейшее нарушение табу вплоть до самых тошнотворных способов – скука и тоска – возврат к целомудрию. Джармуш благоразумно избегает этого пути, в отличие от той же Лидии Ланч, соратницы по NO-WAVE-движухе. <…>.
В последующих картинах Джармуш разовьет свою мысль. Пожалуй, Stranger than Paradise – наиболее эталонная, стерильная от секса, лента. Но зато уже Down by law – это и первая обнаженка, и углублении линии эрос-танатос. Во-первых, здесь Эллен Баркин прямым текстом упрекает Зака (Том Уэйтс), что он хочет ее, что не нуждается в устойчивой жизни, хотя наверняка бы в ней преуспел, поскольку он талантливый ди-джей. Эффектная блондинка, изнужденная ночами без ласки, производит сильное впечатление и создает разительный контраст между ней и зацикленным на себе Заком. Что касается обнаженки, за нее отвечает Bobbie (Билли Нил), сыгравшая подругу другого раздолбая – сутенера Джека. Диалог происходит после секса (который нам, конечно, не показывают). Суть его сводится к тому, что их криминальный бизнес приносит неплохие деньги, и если бы Джек не проматывал их в карты, то они могли бы что-нибудь скопить. Здесь девушка является компаньоном парня в его авантюрах, и при этом способна уберечь его от неприятностей. Но он сам этого не хочет, и попадает в переделку (его подставляют). Влетает из-за своей беспечности и Зак. Так они оказываются в Луизианской тюрьме. Джентльмены удачи. Через короткое время к ним присоединяется Роберто (Роберто Бениньи). Несмотря на то, что он единственный из них, кто сел за реально совершенное преступление (случайно убил человека бильярдным шаром в пылу самообороны), он представляет собой самый яркий пример жизнелюбия и оптимизма. Оказавшись в чужой стране, он быстро учит местный язык, это выглядит забавно, но прогресс налицо. Он в их трио – главный миротворец. Благодаря ему их побег хоть куда-то движется и они не теряются в лусах Луизианы. И неудивительно, что именно он встречает подругу (Николетта Браски, реально жена Роберто Бениньи), с которой и остается. Тогда как остальные добрые молодцы доходят до развилки и расходятся, следуя нити непонятной странной сказки. Единственный, у кого наступает определенность, секс и нормальная жизнь – Роберто.
<…>.
*в 70-е годы порно выходит в Америке на широкий экран и на короткое время (до начала эпохи VHS) становится претендентом на звание высокого искусства. Первым фильмом в этом жанре стал «Глубокая глотка». Термин «порношик» – это емкое описание кассового успеха откровенно порнографических картин, как-то: «Глубокая глотка», «За зеленой дверью», «Дьявол вселился в мисс Джонс», «Алиса в стране чудес: порномузыкальная фантазия» и др. <…>.
Рассказывает Жан Бодрийар
В Европе тучи только напрасно скрывают от нас небо. В сравнении с безграничными небесами Северной Америки, с их тучами, наше крохотное небо со своими облачками и наши тучки являют собой образ нашего низкооблачного мышления и никогда – мышления пространством. В Париже небо никогда не отрывается от земли, оно не парит, оно дано как бы в обрамлении хилых зданий, которые заслоняют друг друга, как мелкая частная собственность, вместо того чтобы отражать друг друга в головокружительных зеркальных фасадах, как в великой столице Нью-Йорк…». И вот, что начертано в небесах: Европа никогда не была континентом. Но как только ваша нога коснется Северной Америки, вы сразу ощутите присутствие целого континента: там пространство – это само мышление.
В сравнении с даунтауном и ансамблем американских небоскребов Ля Дефанс уже не производит архитектурного эффекта вертикальности и необъятности, сжимаясь всеми своими зданиями до пространства итальянской сцены, являя собой закрытый театр, окруженный бульваром. Что-то вроде французского сада: букет зданий, опоясанный лентой. Это противоречит возможности американских монстров, порождающих до бесконечности себе подобных, бросать друг другу вызов в пространстве, которое благодаря этому состязанию обрело драматизм (Нью-Йорк, Чикаго, Хьюстон, Сиэтл, Торонто). Здесь рождается чистый архитектурный объект, ускользающий от архитекторов, объект, который, в сущности, категорически отрицает город и назначение, отрицает интересы общества и индивидуума, упорствуя в своем исступлении, и в спеси равный лишь городам эпохи Возрождения.
Garden of divorse
1. Внутри большой, похожей на средневековую, тюрьмы камеры, где размещают по три-четыре человека. Среди других трепещущих заключенных есть Ричард Кейн чье свирепое лицо упирается в решетку тесной камеры. Другие заключенные стоят в стороне, на расстоянии от него. Пугая и задевая его, они смеялись над ним. Для них он как иностранец, равнодушный и молчаливый. Одетый в жалкое подобие одежды, он откуда-то достает сигарету и зажимает ее своими бледными губами. За его спиной другой заключенный, невысокий и горбатый, движением руки хочет выхватить сигарету из его рта. Простым движением, будто на автомате, даже не смотря на него, Кейн толкает его к стене камеры. Заключенный сползает на землю, рявкнув что-то невнятное, в то время как Кейн закуривает и выдыхает облачко дыма.