Ярослав Соколов – Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться (страница 42)

Вы просили рассказать о пациентах в коме после инсульта. Для меня это крайне сложная тема, уж очень много вопросов за ней стоит. Хотя одну историю все-таки расскажу. Была у меня пациентка, с которой инсульт случился на фоне мальформации[59], это такая врожденная патология сосудов. То есть и инфаркт головного мозга у нее был весьма специфический – когда она буквально почувствовала горячую струйку в носу. Имея когда-то больного мужа, соответственно, и некую настороженность, она сразу же поехала на КТ. Исследование показало большое межполушарное кровоизлияние. Явно начиналось с ишемии, потом все вылилось в кровоизлияние.

Она долго у меня наблюдалась, очень хорошо восстанавливалась. Единственное, у нее появилось осложнение после инсульта – легкий эписиндром[60], что бывает в 4–5 % случаев. Мы с ней общались года три-четыре. Потом с ней случился повторный инсульт, очень тяжелый.

Сейчас она – лет пять, наверное, уже – находится в состоянии глубокой комы. Родственники – достаточно обеспеченные люди и смогли организовать уход и наблюдение за ней в хорошей нейрохирургической клинике. Но подумайте сами, ведь получается совершенно жуткая ситуация: это огромнейшие деньги – на содержание тела. Вообще, это все сложно осознать и трудно принять. Когда есть хотя бы какая-то надежда, что состояние человека облегчится, – это одно. Когда ни малейшего шанса, и живое только тело – мозга нет, личности нет, ничего нет, этого многие не понимают, – зачем. Чтобы было к кому подойти, за ручку подержать?

Я потому и не хотела рассуждать об эвтаназии, на этот вопрос у меня нет однозначного ответа. С одной стороны, да, я считаю, что муки человека надо облегчать, но в такой ситуации это уже не удел врачей. И это действительно должно быть только с разрешением и согласно политике социума. В нашей стране такой закон не принят, юридически на это не имеет права ни один врач. Здесь момент очень эмоционально-этичный. Хотя, если смотреть с позиции холодного разума, это не человек, не та личность. И уход, в общем-то, осуществляется за телом. Но ответа на вопрос, что же такое эвтаназия – убийство или акт милосердия – у меня и по сей день нет».

Пограничье

Вопрос об эвтаназии я не случайно поднял в разговоре с Ларисой Анатольевной, с этой темой я знаком не понаслышке, и время от времени она снова всплывает в разговорах среди моих близких и родственников. Вот и хотелось мне услышать, что об этом думают сами врачи. Предысторию в общих чертах приведу здесь со слов Игоря, хорошего друга нашей семьи. «Мой отец ушел из жизни рано, в 43 года он умер от инфаркта. Мама осталась совсем одна с двумя маленькими детьми – со мной и сестрицей Ольгой. Вот и вышла она замуж через пару лет за давнего своего воздыхателя, еще со студенческих лет. Но первого мужа, нашего отца, она никогда не забывала, всю жизнь любила его. Перед самой своей смертью, как рассказывала мама, отец попросил ее позаботиться о его родителях, ведь кроме него у них никого больше не было. И она, конечно же, пообещала, даже не представляя тогда, во что все это потом выльется.

С бабушкой они всегда были близки, мама часто ее навещала, помогала и деньгами, и по хозяйству. Особых хлопот это для нее не составляло. Но сына бабушка пережила ненадолго, и через четыре года умерла. С папиным отцом, вернее, отчимом, все было куда сложнее. Человек он был тяжелый, и мама не случайно его недолюбливала. Всякий раз, когда он приезжал к ним с папой в гости (еще при его жизни), эти посиделки обычно затягивались допоздна, плавно перетекая в неслабую выпивку. В другое время папа практически не употреблял спиртное, но дяде Яше отказать в компании никогда не мог: тот очень многое для него сделал, был ему настоящим отцом, поставил на ноги в тяжелые годы. Сам я мало его помнил тогдашним, но мама хранила в памяти рассказы отца о молодых годах. Я же помнил только тяжелый запах „Беломора“, когда ему вдруг приспичивало нас, детей, потискать, и как мы с сестренкой прятались потом под столом от не в меру буйного и шумного отца, когда приезжал дедушка Яков.

После смерти жены он стал выпивать чаще и больше, невзирая ни на возраст, ни на высокое давление. И, само собой, регулярно звонил маме, просил денег, когда пенсия благополучно утекала вслед за водкой. Мама ездила к нему все реже, но однажды дед Яков позвонил ей среди ночи: „Приезжай, мне плохо“. Мама сорвалась, поехала. У него сильно болела голова, так, что он даже не смог сам вызвать скорую. Когда врачи приехали, намеряли давление 200 с гаком, поставили ему укол магнезии и велели собираться в больницу. Дед наотрез отказался. „Для меня это рабочее давление“, – говорит. Рабочее – не рабочее, только после этого криза у него практически отнялась правая рука. Подозреваю, что был микроинсульт.

Но даже это не заставило его что-то изменить в жизни, вплотную заняться своим здоровьем. „Я как приду в поликлинику, врачиха посмотрит давление – 200 – и сразу на госпитализацию направляет. Видно, самой возиться неохота. А у меня оно всегда высокое“, – артачился дед. Просто детский сад какой-то. А примерно через полгода где-то маме позвонили из горбольницы: „У Якова Семеновича случился обширный инсульт“.

Откачать-то откачали, но нарушения были серьезные – вся правая сторона тела была парализована, хорошо хоть дышать мог сам. Весь следующий год мама пыталась помочь ему восстановиться, но ни речь, ни движения к деду уже не вернулись. При этом его невозможно было заставить заниматься, делать какие-либо, хотя бы даже простейшие упражнения, он не хотел, словно давно уже поставил крест на своей жизни. А по сути, он тем самым поставил крест не на своей, а на маминой жизни. Она, конечно, ездит, ухаживает. Еще через год паралич у него стал уже полным – как объясняли врачи, даже если произошел инсульт в левой половине головного мозга, за счет отека может быть смещение и сдавливание и правого полушария. Сейчас деду 82, он абсолютно неподвижен, говорить не может, даже если бы захотел, питание – только через зонд через нос. И так лежит он уже шестой год. И я, честно скажу, не понимаю, зачем.

Нет, конечно, любой человек в таком состоянии невольно вызывает сострадание, но когда твердо знаешь, что он, по сути, сам к этому шел долгие годы, сочувствие мало-помалу рассеивается.

Наверное, я так категоричен оттого, что никогда не испытывал к деду каких-либо теплых, родственных чувств. Но для меня хуже всего видеть, как мама изводит себя абсолютно бесполезными хлопотами, ухаживая за фактически чужим человеком. Сейчас, по крайней мере, она уже не сидит там неделями и месяцами, боясь отойти от больного: „А вдруг ему станет плохо или что-то понадобится“. Да ничего ему не понадобится! Обследования уже давно показали, что клетки мозга практически разрушены и никаких когнитивных способностей не сохранилось, человек полностью в вегетативном состоянии.

Хорошо хоть нашлась соседка, которая за небольшую денежку помогает маме с уходом: заглядывает к деду Якову пару раз в день переодеть памперсы, покормить и прочее. Я тоже иногда езжу, чтобы разгрузить маму. Мне это не трудно, я не брезгую ни памперсы поменять, ни пролежни обработать, но просто не вижу во всем этом смысла. Маму я отчасти понимаю: как бы ни было тяжело, она не может нарушить обещание, данное любимому человеку. Отчим тоже уважает ее решение и ни разу ни в чем не упрекнул, хотя семейной жизни вся эта ее благотворительность и поездки никак не на пользу. Мы с ним солидарны в том, что лучше всего было бы пристроить деда в какой-нибудь хоспис или клинику, обсуждаем возможности, втихаря от мамы подыскиваем варианты. Хотя уговорить ее на это будет крайне непросто. Я это точно знаю и представляю себе ее реакцию.

Однажды она случайно услышала наш разговор об эвтаназии, мы говорили о том, что, мол, как жаль, что у нас это законодательно не допускается, и все такое. Мама тогда сильно возмутилась, даже скорее расстроилась. Я надолго запомнил ее слова: „Жизнь человека никому не принадлежит, кроме Бога. Только он вправе решать, когда ее забирать. И не нам судить, как человек распорядился этим даром и достоин ли он жить“.

Может, я действительно стал неисправимым циником, раз сужу о чьей-то жизни лишь по своим отрывочным детским впечатлениям? После того случая мама стала чаще повторять рассказы отца о своей юности и те, что она запомнила из их полуночных бесед с дедушкой Яковом, когда они взахлеб делились воспоминаниями, и я подумал, что, в общем-то, совсем ничего не знаю о том человеке, которому она отдает столько сил и души. А ведь человек жил, боролся, любил, страдал. И в том ли на самом деле заключается милосердие, чтобы избавить его от страданий? Теперь я уже не уверен».

Нараяма

Размышляя о старости и смерти, о проблемах, с которыми приходится бороться больным людям преклонного возраста, об отношении к ним общества, невозможно не вспомнить фильм начала 1980-х годов японского режиссера Сёхэя Имамуры, в свое время весьма шумно прошедший в нашем прокате. «Легенда о Нараяме» вызвала тогда противоречивые чувства у советских зрителей – кто-то, разочаровавшись в своих ожиданиях, уходил с половины фильма, а кому-то он надолго запал в сердце и запомнился. Вкратце история, рассказанная Имамурой, касается обычая, возникшего в голодные годы в горной бедной деревеньке (который, как пишут многие специалисты, существовал только в легендах): избавляться от своих престарелых родителей как от «лишних едоков» в семье. После достижения ими 70 лет сыновья относят своих стариков на гору Нараяму, где те и умирают от холода и голода. Таковы были условия выживания семьи и рода.