Ярослав Соколов – Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться (страница 40)

Пусть наши с ней отношения сегодня довольно далеки от идеала (да и вообще от того, что можно назвать отношениями), и бабушка меня порой просто изводит – постоянно звонит, ругается, чего-то требует, кричит, одно я знаю твердо: самое лучшее мое воспоминание об этой жизни – как она меня водила в дубовый лесок, я кормил дубочки мармеладом и верил в чудо. Это самое теплое и светлое, что у меня есть, и пока бабушка жива, я знаю, что нас двое, кто помнит об этих наших прогулках. И я очень ее люблю за то, что она давным-давно посеяла в моей душе те зерна добра, которые сделали меня таким, каков я есть.

В домике. Ульяна

Приближение Нового года каждый раз ощущается по-разному: чаще всего это радостное предвкушение праздника, встреч с близкими, друзьями, которых давно не видел, приятные подарочные хлопоты; порой – безразличие, переходящее в раздражение от царящей вокруг суеты сует; неотвязное впечатление фальши и надуманности происходящего, а иногда и пронизывающий холод одиночества и бесполезности всего. Каждый раз – по-разному. Неизменно одно – теплое дуновение памяти детства. Неважно, хочешь ты этого или нет, в каком ты настроении, в каких проблемах, – она оживает где-то глубоко-глубоко, может, на самом дне души. Или на небесах.

Вот меня, например, новогодняя кутерьма всегда заставляет брать в руки бумагу, клей, ножницы и вырезать снежинки или разноцветные гирлянды. Это неисправимое желание смастерить для елки какое-то новое украшение привила мне бабушка Ульяна, мамина мама. Помню, подготовка к празднику у нас всегда начиналась с ревизии елочных сокровищ, половина из которых были воистину реликтовыми, а остальные – рукодельными. И каждая игрушка имела свою историю.

Однажды (мне было, наверное, лет пять или шесть) с нашим богатством случилась настоящая трагедия – на целлулоидного Деда Мороза свалилась горящая лампочная гирлянда, и его история на этом была окончена. «Не реви, – сказала баба Уля. – Мы что-нибудь придумаем». И она придумала. Из белой картонной коробки от туфель соорудила сказочный домик. Крышу мы покрыли снегом из ваты, я нарисовала три окошка и дверь, бабушка вырезала их маникюрными ножничками, а стекла изображали наклеенные изнутри прозрачные фантики от карамелек. А потом дедушка, мастер золотые руки, собрал из старых радиодеталек электронный таймер-переключатель для лампочек и поместил его в этот домик. Получилось просто волшебно! В домике под елкой загорались огоньки в окошках, и смотреть на них можно было бесконечно, представляя, что там сейчас поделывает Снегурочка.

Сказочный домик выстоял под целой дюжиной елок, но потом и его время закончилось. На новую поделку сил у бабушки уже не хватало, и его место на таймере заняла картонная маска филина. Мне не нравилось смотреть, как вспыхивают красные огоньки в его глазах, было в них что-то жутковатое, и я потихоньку отворачивала его в сторону или ставила поглубже в елочные заросли, чтобы было не так заметно.

Сенильную (старческую) деменцию у бабушки невропатолог заподозрила десять лет назад, после перенесенного ею ишемического инсульта, который случился за два года до этого. Инсульт тогда, слава богу, удалось вовремя распознать и оказать помощь, как говорят врачи, в течение «золотого часа», поэтому обошлось без паралича, бабуля отделалась некоторым нарушением речи и координации. Ей тогда исполнилось 76 лет. Реабилитация проходила вполне успешно, и нашей задачей было не допустить повторной атаки. А потом мы с мамой начали замечать, как стало меняться поведение бабули.

Она все чаще забывала разные бытовые мелочи, например где стоит посуда, а где крупы, иногда самые простые слова вылетали у нее из головы, и она застывала на половине фразы, пытаясь что-то сказать. Но хуже всего были изменения эмоциональные: бабушка стала очень раздражительной, что никогда ей не было свойственно раньше, она всегда была на редкость спокойной и терпеливой. Теперь же любое недовольство чем-либо вызвало у нее вспышку ярости и агрессии, будь то слишком горячий суп или выпавшая из рук чашка. Это нас с мамой и насторожило. Мы отвели ее к неврологу, у которого наблюдались после инсульта.

Врач назначила кучу анализов и обследований, в том числе направила на МРТ. Результаты повергли нас с мамой в шок: диагноз «деменция по смешанному типу». То есть нарушения в головном мозге имелись и сосудистого типа, и атрофического (по типу Альцгеймера). К чему нам готовиться, мы тогда еще не представляли, понятно было только одно – процесс этот необратимый. А вот как быстро болезнь будет прогрессировать и сколько может продлиться, никто сказать не сможет. Единственное, что в наших силах, – несколько замедлить деградацию мозга и поддерживать функционирование жизненных систем. Именно функционирование, так как нормальным словом «жизнь» вскоре это уже стало невозможно называть.

В течение первого года после постановки диагноза (а начались разрушения, думаю, сразу после инсульта) мы перестали доверять бабушке какую-либо готовку на кухне, это все чаще заканчивалось дымовой завесой в квартире и сгоревшими кастрюлями. Стали даже снимать краны с плиты, если нужно было отлучиться, а готовую еду оставляли в микроволновке, с яркими стикерами-указателями. Со временем пришлось отказаться и от микроволновки, и от того, чтобы куда-то отлучаться. Кому-то из нас теперь обязательно нужно было быть с бабушкой. Выкручивались как могли.

Потом из ее памяти информация начала пропадать целыми блоками, она стала забывать наши имена, и кто мы вообще такие; и кто она такая, и свое имя. Словно кто-то стирает невидимым ластиком всю прожитую человеком жизнь. И самого человека. Поначалу это меня больше всего угнетало – то, что она не узнает меня. Не сказать, чтобы я ожидала какой-то благодарности в ответ на заботу (а это ведь немалый труд и часто отказ от собственной жизни), но иногда бывает просто невмоготу принять все это.

Принять, что рядом с тобой уже не тот родной человек, не та бабушка Уля, которой можно было положить голову на колени, уткнуться в полинявший байковый халат, закопаться в теплые мягкие руки и сказать всем напастям: «Я в домике».

Теперь это даже не то чтобы чужой человек, а какой-то капризный и злобный подменыш, жуткий филин с красными глазами вместо доброй и ласковой Снегурочки…

Знаю, что мама тоже очень болезненно все это переживает, мы с ней постоянно друг друга оберегаем от срывов и вытаскиваем из неизбежного сползания в депрессию. А тут она вдруг очень некстати вспомнила рассказы своего дядьки о последних годах жизни их с бабой Улей матери, которую чуть не каждую неделю приходилось искать с милицией, когда она выходила из дому и где-то терялась. Кусочки пазла неожиданно сложились в единую картинку. И теперь я часто вижу, как мама смотрит на бабушку и видит на ее месте себя. «Удуши меня подушкой», – сказала она мне однажды, и я сразу поняла, о чем это она. А еще мама перестала называть меня полным именем, Ульяной (да, меня в честь бабушки окрестили), зовет как раньше, в детстве – Яня, Яничка.

Конечно, как и моя мама, я не могу не задумываться о будущем, о перспективах собственной старости, хотя это кому-то может показаться странным для моего возраста. В молодости редко кто об этом думает, старость обычно кажется чем-то таким далеким-далеким и несбыточным, почти как космос. Но мне просто очень не хочется под конец жизни превратиться в кактус, которому нужен лишь постоянный уход и полив, не хочется стать бессмысленной ношей для близких. Вот иногда подумываю, когда будет время, сходить проконсультироваться у невролога, может, какие-то ноотропы пропить для профилактики. Хотя это чушь, наверное. А если объективно, это ведь еще не самое страшное. Сам дементик не страдает от болезни, через какое-то время он вообще перестает осознавать свое состояние. И никаких проблем у него, все на плечах родных.

Раньше, где-то года полтора назад, бабушка очень беспокойно спала, могла подскочить посреди ночи и начать куда-то собираться. То ребенка забрать из садика, то молока купить для кошки, которой нет. Глючило, словом, не по-детски. Ключи от входной двери мы давно от нее попрятали, чтобы не искать потом нашу гулену по всему городу, но на нее это плохо подействовало – она могла закатить целый концерт по этому поводу. Лекарства тоже не всегда работали, а иногда приходилось их отменять или снижать дозировку из-за побочки. Поэтому я взяла за правило почаще с ней гулять перед сном, пока еще не стемнело, – темнота ее пугала.

Мы с ней ходили по бульвару, как в детстве, когда она забирала меня после садика, а потом и после школы. Я старалась поводить ее подольше, чтобы она хорошенько устала, потом мы садились на лавочку, и я читала ей детские книжки – те самые, что она когда-то читала мне, «Незнайку в Солнечном городе» и «Алису в Зазеркалье». Бабуля слушала, но, скорее всего, просто звук моего голоса ее успокаивал, не уверена, что она тогда еще была способна улавливать смысл слов. На соседних лавочках иногда рассаживались мамаши с детками, и я представляла себя со стороны – такая же клуша со своим дитенком. Если малыши оказывались слишком шебутными и горластыми – мы уходили, у бабули это вызывало тревожность, хотя в основном интереса к происходящему вокруг она не проявляла. Но как-то раз, когда мы шли домой дворами, через детскую площадку, она увидала качели. Подошла, потрогала руками и вдруг уселась на них. Я сперва опешила, но потом легонько покачала – надо было видеть, как засветилось ее личико. Чисто ребенок! Всю ночь она спала спокойно и (как мне показалось) даже улыбалась во сне.