Ярослав Соколов – Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце (страница 26)

Сейчас, помимо того, что я волонтер, моя профессия — фандрайзер. Осуществляю поиск ресурсов и финансов на реализацию проекта, в котором мы сотрудничаем с детскими домами.

Я видел, как люди кардинально меняют свой образ жизни в 35–40 лет. Девушка была юристом. Потом — бах, поменяла профессию, образ жизни и занимается добрыми делами. С чем связано? Был развод, конфликт, проблема. И она свое материнское тепло отдает сейчас сиротам в детских домах.

А бывает, у человека все в порядке в жизни, семья, работа, достаток, и вдруг появляется мысль: а не спасти ли мне весь мир? Такие волонтеры тоже есть.

Я рад тому, что у нас в обществе появилась и формируется культура волонтерства. Раньше-то ее вообще не было.

Большинство столичных компаний так или иначе занимаются благотворительностью. Они помогают детским домам по области — в московских детских домах давно всё есть.

Но ни государство, ни бизнес не могут дать ни любви, ни наставнических отношений. И основная проблема заключается в том, что дети, которых оставили родители, не верят в любовь. Наставнические отношения формируют доверие, показывают любовь. Но для этого нужно время, для этого нужна искренность. Для этого нужно что-то большее, чем зарплата преподавателя. Здесь должна быть другая мотивация. И такая мотивация есть у волонтеров».

Выгорать, но двигаться дальше

«Почему сейчас возникла потребность в волонтерах? Государство может что-то не усмотреть в материальном плане. Скажем, не хватает ИВЛ, масок, каких-то технических вещей.

К пандемии нельзя было подготовиться с человеческой точки зрения. Невозможно 20 тысяч медицинских работников специально обучить, чтобы они сидели и ждали, что когда-то случится пандемия, и они тут же выйдут на борьбу с ней. Это же не военнообязанные, которые в случае войны отправляются в армию.

В моем понимании здесь нет такого, что правительство упустило, что-то сделало неправильно. Все, что касается человеческого ресурса, — это такая проблема, которую заранее не решит правительство ни одной страны.

И оголились те места, где понадобилась помощь волонтеров.

Деятельность волонтеров всегда сопряжена с жизнями, с судьбами людей.

Сначала работаешь на каком-то кураже, ты участвуешь в чем-то великом. Ты спасаешь, помогаешь врачам. Потом это становится естественным. Культура волонтерства уже внутри тебя, и ты часть этой культуры.

В любой сфере человек что-то открывает для себя, у него искра загорается. А потом это становится чем-то привычным. И тебе надо искать внутренние мотивы для этой деятельности.

Посмотрите на медиков. Они же выключают свои эмоции. Пациент прибыл, они приняли его, сделали, что надо. Дальше другой пациент, потом еще, еще. Кто-то умер. На нем не останавливаемся, не переживаем, не размышляем. Дальше, нам нужно действовать дальше. У врачей это профессия.

А у волонтеров идея индивидуальна у каждого. Может наступить момент… Через месяц, год. Когда уже на автомате все делаешь и у тебя уже нет определенного вдохновения. Тебя уже не удовлетворяет внутренняя мотивация. Происходит выгорание.

Либо, например, ищешь деньги на проект, ищешь, ищешь, вроде бы нашел определенную сумму. И вдруг упираешься в какой-то тупик. Не дает денег ни одна компания, ни одно физическое лицо. И вкладываешь свои, чтобы этот проект завершился либо чтобы ребенок был спасен.

И как только ты начинаешь сам доплачивать ради доброго дела — опять идет выгорание. Ты понимаешь, что это никому уже больше не интересно, кроме тебя, что никто не чувствует так боль, как ты ее чувствуешь, никто не хочет спасти ребенка, как ты. Никому нет до этого дела. И получается, что у меня руки опускаются, потому что я не знаю, как помочь, как спасти.

Вера в Бога может быть очень большим мотивом для людей — Господь их призывает совершать добрые дела, дает им силы. Они подпитываются от Господа. И он не оставит, даст выход, даст возможность.

Я человек верующий. И, наверное, про себя сейчас говорил. Мне действительно помогает вера. Господь меня призвал стать волонтером, и он меня ведет таким образом.

Время от времени у меня даже при такой духовной мотивации бывают моменты, когда я выгораю. Но наступает новый день, и я двигаюсь дальше.

Работа волонтера — это работа с людьми. Самая сложная, как известно».

Нет денег — нет добра

«Расскажу о нашем волонтерстве в детских домах. У нас там порядка 150 волонтеров. Никому из них никаких денег мы не платим. Никогда не было такого, потому что волонтер прежде всего отдает, а не получает, и никак не замотивирован финансово.

Вот организаторы конкурса для детей-инвалидов пригласили в жюри известных людей, которым оплатили такси и минимальный рабочий день. Я как фандрайзер говорю им, что, если вы даете знаменитостям определенное финансовое вознаграждение, значит, не можете правильно их замотивировать. Задача — дать смысл и мотивацию этим звездам, чтобы участие было для них привилегией, а не одолжением. Это надо уметь.

Пригласив звезду, мы можем с ее участия в каком-либо проекте получить информационные дивиденды: сделать хорошую рекламу своему благотворительному фонду, привлечь новых спонсоров, показать, что с нами сотрудничает эта знаменитость, и в итоге сделать больше добра.

Понимаете, нет денег — нет добра. Все очень легко и просто. Все равно кто-то за что-то платит. Нет такого, что нет денег.

Или, например, такая ситуация.

Есть фонды известных медийных людей и есть я, Денис Терехов, фонд «Елизавета», проект «Реальная жизнь», помогаем сиротам, детским домам.

Я обращаюсь с просьбой к бизнесмену N, который очень богат. А чуть позже к нему обращается фонд известного человека: дорогой наш бизнесмен N, у нас специальный вечер в таком-то ресторане, где мы будем собирать определенные взносы, закрывать такую-то потребность в благотворительности.

Скажу больше, эта история реальная. Мы встречались неоднократно с очень серьезным бизнесменом N. И за счет участия его одного могли бы расширить нашу деятельность в масштабах всей России.

Но потому, что основатель фонда, медийная личность, просто ведет вечер и там собирается весь бомонд, люди высокого уровня, социального статуса и т. п., естественно, N там больше нашел для себя смыслов и серьезные деньги пожертвовал и будет, скорее всего, дальше жертвовать. А с нами прекратил общение.

Так бывает».

После приемки в цирке не смеешься

«Сейчас детские дома закрыты полностью на карантин. Я волонтерю в двух больницах: 67-й и 52-й. В 67-й открыли COVID-центр, я помогаю в приемном покое. Туда везут всех ковидных. И очень многих врачей туда перевели. В общем приемнике, естественно, остались врачи, но очень мало медсестер.

Когда скорая привозит пациентов, мы их принимаем, делаем триаж: измеряем давление, температуру, сатурацию. Затем ЭКГ, УЗИ, отводим на рентген. И если необходима госпитализация, берем мазки, кровь из вены и отправляем их в отделение.

52-я полностью переоборудована под COVID. И все скорые везут туда, получается бешеный поток.

Но людей-то привозят в разном состоянии. И не только ковидных. И всех надо принять. У кого отрезана рука, кто пьяный упал, голову разбил, то бабушка с давлением.

Там нескончаемый поток круглосуточно идет. Бешеная нагрузка.

Если ты в приемнике немножко поработал, потом тебе ничего не страшно, и в цирке ты не смеешься.

А в 52-й на транспортировке, в реанимации я помогаю как медбрат. Транспортировка либо внутренняя — отвозим на рентген, УЗИ и так далее, либо внешняя, когда в хоспис надо отвезти или после выписки на домашнюю самоизоляцию, если болезнь в легкой форме. Все делаешь в «Тайвеках», в защитных костюмах, которые не дышат».

Человеческое прикосновение

«Напоследок расскажу пару случаев.

Один дедушка после COVID пошел на поправку. Выписывают. Он лежачий. Я везу его домой. Встречает его сын, уже пожилой, говорит: «А как мы будем его поднимать?». И вот как с этим быть? Грузового лифта нет. Дедушка на тележке. Тележка очень большая, ее нельзя взять одному, мы с сыном кое-как ее подтаскиваем к лифту. Он уходит, ищет кого-нибудь из дворников, пытается им заплатить, но те боятся помогать, потому что видели скорую помощь, видели меня в этом костюме.

В итоге мы дедушку затаскиваем в лифт, ставим там, я держу его, и таким образом кое-как на четвертый этаж поднимаемся.

Сын благодарит со слезами на глазах и протягивает деньги. Я ему объясняю, что я волонтер, денег не беру, это мой принцип, я здесь не ради денег.

Он меня буквально умоляет: «Возьми. Здесь две тысячи. Пойдешь в храм, пожертвуешь эти деньги, вспомнишь в молитве о моем отце». Всё. С моей стороны было бы очень некрасиво, если бы я опять отказался.

Рабочие, которые вроде бы очень нуждаются в деньгах, отказались, а волонтер поднимает, и не просто поднимает, а потом еще укладывает на кровать, говорит: «Выздоравливайте». Отец благодарит его, и сын тоже.

Добрые слова, добрая атмосфера… Понимаете, ни в каких инструкциях не сказано о том, чтобы мы их поднимали. Но ты делаешь больше, чем положено, чтобы человек оказался дома, чтобы человеку было хорошо.

Еще одна история меня поразила прямо до слез.

Тех, кого в реанимацию доставляешь, надо в коридоре раздеть догола, потому что в реанимации все голые лежат. Привожу туда женщину. Интеллигентная такая, пожилая.