Ярослав Соколов – Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце (страница 25)

Человек с открытым сердцем

Елена, маляр-отделочник, ныне волонтер, Брянск.

«У нас сейчас открыта ковидная больница в бывшем госпитале ветеранов. Туда набрали полностью новый персонал — врачей, медсестер, сиделок. Многие из тех, кто там работал, уходили сами, не хотели связываться с коронавирусом. С СИЗ, с лекарствами все хорошо. В больнице комфортно, уютно, все в масках, руки моют. Все спокойно, без паники. Бешеного ажиотажа не было и нет».

Запугивают до сумасшествия

«На мой взгляд, во многом СМИ создают панику, посмотрите, какие жуткие заголовки. Реально кошмарят людей, запугивают до сумасшествия. Я с этим сталкивалась, когда возила продукты. Людям по 65 лет. Вроде образованные, машина, дом хороший. А ерунду такую несут…

Им расписаться нужно, мне их паспорт посмотреть, чтобы сверить имена-фамилии. А у них настоящая истерика: «Не подходите к нам! Зачем вам наш паспорт? Вы ко всем прикасаетесь, а теперь принесли нам тут заразу!» Я говорю, что у меня есть специальный раствор, я обрабатываю перчатки, соблюдаю дистанцию. А им даже официально установленная дистанция кажется маленькой. «Паспорт вам в руки не дадим!» А как я продукты оставлю, если фамилия вдруг не совпадает?

Очень много таких людей. Но я не заостряла на этом внимание.

Голова-то на плечах должна быть своя — информация информацией, но надо думать. Можно так себя накрутить до полного одурения. Например, многие врачи говорят, что на улице в маске ходить нельзя — в ней вы дышите своими вирусами, которые у вас в организме есть, вы их выдыхаете в маску и снова вдыхаете. Тем более, если вы не в толпе, а спокойно один идете или соблюдаете безопасную дистанцию, — зачем тогда маска? Дошло до того, что я часто видела, как в пустых парках люди гуляют в масках. Какой тогда вообще смысл в этих прогулках? Из-за паранойи теряется здравый смысл».

Родство душ

«Тогда, в начале карантина, по телевизору передали, что будет организован штаб волонтеров для помощи людям старше 65 лет, которым нельзя выходить. А многим пожилым людям, которые совсем одни, некому принести из магазина продукты. Я подумала, что не могу оставить людей наедине с их проблемами.

Мы с сыном в интернете зарегистрировались. На следующий день мне позвонили и назначили встречу в штабе. Мы туда приехали, нам все объяснили. В том числе, что все там работают бесплатно. Я сказала: ничего страшного. Бабушек тоже кормить надо.

Мой сын Константин — инвалид-колясочник, ему 28 лет. У него водительские права есть, мы вместе развозим продукты и лекарства.

Чего только по этому поводу я не услышала: «Ты еще и сына за собой таскаешь. Сама заразишься и его заразишь!» Вот такой бред несли. Мы вообще-то старушкам продукты и лекарства возим и средства защиты используем и все правила безопасности соблюдаем. Сын ждет меня в машине.

Что нами движет? Чувство долга? Нет. Я никому ничего не должна, но хочу помогать людям. Наверное, это родство душ. Почему человек должен страдать? Я ведь могу ему помочь.

Сделать добро. Когда люди довольны, благодарят меня это дорогого стоит. Значит, я все делаю правильно. И сын согласен со мной полностью.

Первые несколько дней мы брали по 6–8 вызовов, потом уже по 12–15 и больше — появился опыт. В среднем исполнение каждой заявки занимает минут тридцать.

В центральный отдел в Питере или Москве звонят старушки или их родственники, которые хотят им помочь. Из центрального кол-центра информацию передают по регионам. Некоторые звонят прямо в Брянск, в нашу волонтерскую организацию. Девочки у нас молодцы, как они только справляются? По 12 часов на телефоне».

Вы не Путину звонили, а волонтерам

«Всякое бывает. Одной бабуле лекарства привезли. Она вдруг закатила истерику: «Вы должны со мной четыре часа провести». Говорю ей: «Я не соцработник, я волонтер. Вот продукты, лекарства. Сидеть с вами — уже не моя работа».

Это все из-за нехватки любви, старики хотят к себе больше внимания, они закрыты в квартирах, им не с кем поговорить. Когда мало вызовов и есть время, остаешься. Конечно, не на 4 часа. Минут на 10–15. И бабулька начинает: «Ля-ля-ля. Как работа, как ты, как семья? А вот по телевизору передали… Ты не забывай меня, я тебе позвоню». Я говорю: «Хорошо, звони, приеду».

Заказанные продукты мы покупаем за свои деньги, показываем чеки. Деньги старики возвращают нам до копейки.

Хотя однажды был случай, когда возвращать не захотели.

Я говорю бабульке, что купила все за свои деньги, нам на это средств не выдают. У меня, например, сегодня 15 человек, кому я развожу, если я каждому куплю булки и бутылку молока, то мне завтра будет нечего есть. А она в ответ: пусть вам Путин ваши деньги возвращает! Я опять объясняю, что Путин мне ничего возвращать не будет, потому что вы не Путину звонили, а волонтерам.

Кое-как удалось убедить».

Служу, а не работаю

«Вообще у меня иногда возникает ощущение, что мы, как говорится, простые люди, народ, навязались нашей власти, требуем от нее какого-то участия, помощи. А она не знает, как от нас отцепиться. Ногами отталкивается. Мы, как бездомный щенок, цепляемся ей за ноги: «Приюти нас, возьми домой», а она стряхивает щенка, чтобы не лез, не испачкал брюки.

У нас пенсионеры погибают. Пенсия копеечная. Побираются возле больших магазинов. Смотришь — и душа болит. За квартиру заплатить, лекарство купить, еду самую незатейливую, недорогую, макарошки эти. Люди трудились всю жизнь и получают 12 тысяч. Некоторые еще меньше. Это ужас.

Возвращаешься с работы в шоке от того, скольким людям нужна помощь. Я бы помогала всем, если б могла. Но я, увы, не Супермен.

Мы с Костей были у одной бабульки. Она живет далеко от Брянска, одна. У нее огород. К ней раз в неделю приезжают ее родственники помогать по огороду. Я спросила, почему она не хочет в город? «Ой, дочка, я не хочу там жить. Там грязь, пыль, машин столько, люди все злые. У нас тут все свои. Не волнуйся, у меня мука есть. Я на воде себе замешаю. Все нормально будет. И дрова мне уже натаскали. Все у меня есть». Такой энтузиазм!

Они готовы на воде готовить, лишь бы дети за них не волновались, знали, что у них все в порядке.

Или вот еще привозили продукты дедулькам. Одному 72 года, другому — 84, активные, с юмором: «Если бы вы нас взяли волонтерами, мы бы тоже помогали!» Я говорю: «Конечно, с удовольствием. Только давай-ка годиков двадцать сбросим. И по лестнице трусцой». Такие разговоры. Вечером перезванивали: доехала ли я домой, все ли у меня в порядке.

Я всегда была такая. Ничего в моей жизни не изменилось. Мне как было жалко людей до волонтерства, так жалко до сих пор. Я и раньше помогала людям. Нравится мне заботиться, защищать. Потребность уже.

Здравомыслящие люди меня спрашивают: «Оно тебе надо? Ты лучше бы себе нормальную работу нашла». А я говорю: «Я не работаю. Я служу волонтером». Кто-то из отцов церкви сказал, что свобода — в служении. Да, я служу и чувствую себя свободной.

Волонтеры сыграли огромную роль во время пандемии. Справилось бы государство, если бы не волонтеры? Думаю, нет. Представляете, сколько людей остались закрытыми дома? Если бы не волонтеры со своим пайком, бабульки бы с голоду померли.

Благодаря таким людям, как наши медики и волонтеры, мы победили в 1945-м. Люди шли на подвиг беззаветно, как и сейчас, не за деньги, не за привилегии. Думаю, у нас, их наследников, это тоже в крови, на генном уровне.

Мы должны защищать тех, кто не может сам себе помочь.

Волонтер — человек с открытым сердцем, добрый, терпеливый. Волонтерами служат по совести, по движению души. Кто-то будет смеяться, ехидничать, пальцем в тебя тыкать. Главное — делать то, к чему лежит твое сердце».

Осознанное волонтерство

Денис Терехов — фандрайзер благотворительного фонда «Елизавета», волонтер.

«Я работаю в благотворительном фонде. Занимаемся детскими домами и взрослыми делами тоже. Сам волонтер по жизни. Да, это уже образ жизни.

Если углубиться в проблему, много что можем увидеть такого, чего нет на поверхности».

Волонтеры разные

«Для кого-то волонтерство — это, как сейчас говорят, хайп, модно. Значит, соразмерно своему хайпу человек и работает: минимально затрачивает силы и время, например покупает продукты. И особой опасности нет. Но доброе дело сделал. Это нормально — такое посильное волонтерство.

Есть волонтеры-медики, это уже совсем другое.

А есть, как я называю, крайнее волонтерство. Это когда волонтерство принимается как образ жизни, как марафон. Такое осознанное волонтерство, когда люди понимают все риски, все страхи и осознанно идут на эти риски, страхи. Потому что они услышали призыв. Есть книжка «Вызов принят», а эту можно назвать «Призыв принят».

Крайнее, осознанное волонтерство сопряжено с усилиями, сложностями, опасностями. Оно скорее появляется в зрелом возрасте, когда уже многое пережито: конфликты, проблемы, боль — и скопился опыт, человеческий, жизненный. Это очень индивидуально.

У меня есть такая боль. Я не могу сейчас быть со своими детьми — они в другом регионе в силу разных причин. Когда я перестал их видеть, мне открылась возможность помогать другим детям. Благодаря этому я чувствую мир с собой, со своей совестью, вкладываю свое отцовское начало в заботу пусть не о родных, но детях.