Ярослав Северцев – Тело человеческое (страница 5)

Это было самое страшное — не боль, не слабость, не головокружение. А то, что привычный, послушный, выстроенный мир вдруг перестал подчиняться. Он хотел сказать одно, а выходило что-то вязкое, жалкое, не его. Правая рука повисла тяжелее, чем должна была. В виске ударило тупо и глубоко.

Марина говорила что-то еще, быстро, четко. Кто-то вбежал в кабинет. Потом еще кто-то. Алексей видел лица, но уже не сразу понимал, кто есть кто. Молодой парень из службы безопасности. Девушка с ресепшена. Кто-то из юристов. Все двигались слишком резко, слишком суетно.

Он ненавидел суету.

Он попытался встать сам, показать, что контролирует ситуацию, но ноги не слушались. Мир накренился, и если бы его не удержали, он бы, наверное, упал лицом в собственный стол.

— Не трогайте меня, — хотел сказать он.

Получилось что-то невнятное.

И вот тогда впервые за очень много лет ему стало по-настоящему страшно.

Не за бизнес. Не за деньги. Не за репутацию. Не за то, что кто-то увидит его слабым.

Страшно от того, что внутри него что-то ломалось прямо сейчас, а он не мог это остановить.

Скорая приехала быстро. Или ему так показалось. Время вдруг стало рваным, как пленка с вырезанными кусками. Вот его ведут хотя скорее несут по коридору. Вот кто-то держит дверь лифта. Вот Марина говорит в телефон: «Да, инсульт под вопросом, везут». Вот холодный воздух улицы. Вот носилки. Вот белый потолок машины, который дрожит от движения.

— Как вас зовут? — спрашивает кто-то.

Он знает ответ. Конечно знает. Но язык ворочается медленно, как чужой.

— Алексей, — выталкивает он наконец.

— Фамилия?

Он называет.

— Сколько вам лет?

Пятьдесят два.

Или уже нет?

Он отвечает не сразу. Медик смотрит внимательно, слишком внимательно.

— Когда началось?

Алексей хочет сказать: «Я не знаю». Но в голове вдруг вспыхивает странная мысль: началось не сейчас. Началось давно. Просто он не заметил.

В машине пахло пластиком, лекарствами и чем-то металлическим. Молодой врач светил ему в глаза, просил улыбнуться, поднять руку, сжать пальцы. Правая рука слушалась плохо. Правая щека будто сползала вниз. Алексей чувствовал это и одновременно не чувствовал.

— Давление высокое, — сказал кто-то.

— Сознание ясное.

— Время фиксируй.

— Родственникам сообщили?

Марина. Наверное, Марина сообщит.

Мать.

Почему-то именно о ней он подумал в этот момент. О том сообщении утром. «Мне нужно с тобой поговорить».

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом вдруг всплыло совсем не лицо матери и не кабинет, не стройка, не цифры.

Кухня в старой квартире.

Лето.

Ему лет десять.

Мать режет хлеб, а отец еще жив и что-то чинит у окна, ругаясь вполголоса на сломанный карниз. И в этой сцене нет ничего особенного, ничего великого, ничего такого, что стоило бы помнить через сорок лет. Но именно она почему-то всплыла сейчас — с запахом пыли, теплого хлеба и солнечной полосой на полу.

Он открыл глаза резко, почти зло.

Нет.

Не сейчас.

Не надо.

Он не любил память, которая приходит без спроса.

В приемном покое было ярко. Слишком ярко. Его быстро катили по коридорам, задавали вопросы, перекладывали, подключали, снимали, надевали, снова спрашивали. Он всегда ненавидел больницы. За запах, за беспомощность, за то, как быстро в них любой человек превращается из имени и статуса в тело на каталке.

— Контраст был? Аллергии есть?

— Нет данных.

— Родственники едут?

— Пока нет.

— Документы?

— Помощница везет.

Он хотел сказать, что документы у него в портфеле, в левом кармане, но не был уверен, что слова снова не предадут его.

Над ним склонилась женщина-врач лет пятидесяти, собранная, усталая, с лицом человека, который видел слишком много чужих концов, чтобы тратить силы на лишние интонации.

— Алексей Сергеевич, вы меня слышите?

Он кивнул.

— Хорошо. Сейчас главное — не сопротивляться и делать, что говорят. Поняли?

Он снова кивнул.

— Очень хорошо.

Ему хотелось спросить: «Насколько все плохо?»

Но он не спросил.

Потому что впервые в жизни не был уверен, что хочет услышать ответ.

Его повезли дальше. Потолок плыл над глазами белыми прямоугольниками света. Колеса каталки стучали на стыках пола. Где-то рядом пищал аппарат. Кто-то быстро шел, кто-то говорил, кто-то открывал двери.

Алексей смотрел вверх и вдруг с пугающей ясностью понял одну простую вещь: все, что он так долго строил, все, что держал, контролировал, собирал, защищал, могло в один день отойти от него так же легко, как сейчас отходит чувствительность от его правой руки.

Без переговоров.

Без уважения к заслугам.

Без отсрочки.

Он всегда жил так, будто с миром можно договориться, если быть достаточно умным, жестким и быстрым.

Но, похоже, были вещи, которые не вели переговоров.

Перед дверями в кабинет томографии каталка на секунду остановилась.