Ярослав Северцев – Рекрут его Величества (страница 1)
Ярослав Северцев
Рекрут его Величества
Глава 1. Холод и порох
Взрыв не был громким. Это было первое, что отметил про себя генерал-майор Виктор Громов. Обычно смерть приходит с грохотом, с визгом металла, с криками людей. Здесь же была лишь внезапная, ослепительная вспышка белого света, за которой последовала абсолютная, вакуумная тишина.
Он почувствовал, как тело подбрасывает вверх. Нет, не вверх – в сторону. Удар о землю выбил воздух из легких. Попытка вдохнуть обернулась вкусом гари и собственной крови.
«Группа…» – промелькнула последняя мысль. – «Надо было приказать отход раньше».
Потом пришла темнота. Тяжелая, липкая, вечная.
Сознание возвращалось рывками, словно заевшая пластинка.
Первым вернулся холод. Он пробирал до костей, заставлял мышцы сводить судорогой. Вторым – запах. Не запах солярки и паленой пластмассы, к которому привык Громов за последние двадцать лет службы. Это была вонь сырой штукатурки, гнилой соломы, дешевого табака и человеческих нечистот.
Виктор попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто свинцовыми. Сквозь щель пробивался тусклый, грязно-желтый свет. Не электрический. Мерцающий.
– Живой, что ли? – прохрипел голос где-то рядом.
Громов попытался сесть. Тело отозвалось острой болью в каждом суставе. Это было не его тело. Слишком легкое, слишком хрупкое. Руки, которые он поднял перед лицом, чтобы опереться о пол, были тонкими, покрытыми грязью и шрамами от старых порезов. Ногти обломаны. На запястье не было часов. Ни современных «Люминоров», ни армейских механических.
– Эй, Гришка, очнулся? – голос стал настойчивее.
Виктор моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Он сидел в углу какого-то подвала. Вокруг, на грязной соломе, лежали люди. Оборванцы. Бомжи. Но одежда…
Он присмотрелся к мужику, который сидел напротив, ковыряя в зубах грязным ногтем. На нем была серая шинель без погон, подпоясанная веревкой. Сапоги – рваные, но с характерными подковами на каблуках.
– Где я? – спросил Виктор. Голос звучал чуждо – выше, моложе, с хрипотцой.
Мужик хмыкнул: – В ночлежке Кривого переулка. Где же еще, коли не в аду. Ты вчера так принял, что мы думали – конец тебе. Лихорадка, говорят.
Виктор закрыл глаза. В голову ударила волна чужих воспоминаний. Они накладывались на его собственные, как двойная экспозиция.
1895 год?
Виктор резко вдохнул. Воздух был сппертым, но в нем не было запаха пластика. Только уголь, лошадиный навоз и сырость Невы.
– Гришка, ты чего затих? – мужик напротив протянул руку. – Если очнулся, значит, хлеб есть? Делись.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука мужика была направлена к внутреннему карману истертой куртки Виктора. Там, как подсказывала вспышка памяти Григория, лежал последний медный пятак и кусок черствой черняшки.
Виктор перехватил запястье нападавшего. Движение было отработанным до автоматизма: захват, рычаг, болевой контроль.
– Ай! – взвыл мужик. – Отпусти, гад!
В подвале стало тихо. Десяток пар глаз уставился на угол.
Виктор оттолкнул мужика. Тот отлетел на солому, хватаясь за вывернутую руку. – Не трогать, – сказал Виктор. Голос был тихим, но в нем звякнула сталь. Та интонация, которой он останавливал пьяных офицеров в клубе и усмирял бунтующих солдат в окопах.
Но тело предало его. Резкий рывок вызвал приступ кашля. Голова закружилась. Перед глазами поплыли темные круги. Сердце колотилось как бешеное, пытаясь прокачать кровь по истощенным сосудам.
«Слабое тело, – констатировал разум генерала. – Дистрофия. Возможно, туберкулез на ранней стадии. Иммунитет на нуле».
– Охренел, щенок! – взревел мужик, поднимаясь. В его руке блеснуло лезвие. Нож. Ржавый, зубчатый огрызок.
Вокруг зашевелились. В ночлежках законы простые: если ты слаб – тебя съедят. Если ты силен – тебя будут бояться, пока не найдут способ убить исподтишка.
Виктор оценил дистанцию. Два метра. Противник тяжелее, но медленнее. У Виктора нет сил на долгую схватку. Только один шанс.
Он не стал ждать атаки. Когда мужик сделал выпад, Виктор шагнул внутрь дистанции. Удар локтем в солнечное сплетение. Коротко, жестко. Мужик согнулся, выпуская нож. Подхват лезвия, разворот, тычок рукоятью в висок.
Мужик рухнул как подкошенный.
Виктор стоял над ним, тяжело дыша. В ушах шумело. Пот заливал глаза. Он посмотрел на нож в своей руке. Потом обвел взглядом притихших обитателей ночлежки.
– Кто следующий? – спросил он спокойно.
Никто не ответил.
Дверь с грохотом распахнулась. В проеме возникли силуэты в темных мундирах с блестящими пуговицами.
– Полицейская облава! Всем встать! Лица показать!
В ночлежку ворвались четверо городовых. Один из них, высокий и усатый, сразу заметил лежащего мужика и Виктора с ножом в руке.
– А ну, брось железо! – гаркнул городовой, выхватывая револьвер системы Наган.
Виктор медленно положил нож на пол и поднял руки. Сопротивление сейчас равносильно самоубийству. Патрон в стволе найдется быстрее, чем он сделает шаг.
– Что здесь происходит? – спросил усатый, подходя ближе. Он брезгливо поморщился от запаха.
– Нападение, ваше благородие, – пропищал кто-то из угла. – Гришка этот ножом угрожал.
Усатый пнул лежащего мужика сапогом. Тот застонал. – Встань, коли живой.
Мужик кое-как поднялся, держась за бок. – Он… он меня покалечил, господин околоточный!
Околоточный перевел взгляд на Виктора. – Имя?
– Григорий Зайцев, – автоматически ответил Виктор.
– Документы есть?
– Нет.
Околоточный усмехнулся. – Бродяга. Буйный бродяга. Это статья. Сибирь, каторжные работы. Или…
Он сделал паузу, оглядывая худое, но жилистое тело Виктора. – Или армия. Его Императорскому Величеству нужны солдаты. Границы дырявят, бунты тут, бунты там. Лучше пулю лобовую получить от турка, чем сгнить в шахте.
Виктор молчал. Он быстро просчитывал варианты. Тюрьма – смерть. Слабое тело не выдержит каторги. Улица – смерть. Его либо зарежут ночью, либо он замерзнет. Армия…
Армия – это структура. Это дисциплина. Это доступ к ресурсам. Это возможность выжить и набрать силу. Виктор вспомнил свои знания. Тактика, стратегия, медицина, инженерное дело. Здесь, в конце девятнадцатого века, это может стать ключом к власти. Или к могиле.
Но он был военным. Это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо.
– Я согласен, – сказал Виктор.
Околоточный удивленно приподнял бровь. – Не торгуешься? Обычно вопят, молитвы читают.
– Мне нечего терять, – ответил Виктор. – И я хочу служить России.
Фраза прозвучала странно в устах оборванца, но в голосе была такая уверенность, что городовой на секунду замешкался.
– Ладно. Забирайте его. В участок, оформить бумаги. А завтра – в приемный покой полка.
Двое городовых подошли к Виктору. Один достал веревку, чтобы связать руки. Виктор не сопротивлялся. Когда петли затянулись на запястьях, он почувствовал странное спокойствие.
Его вывели на улицу.
Петербург встречал холодным, пронизывающим ветром. Газовые фонари освещали брусчатку, покрытую липкой грязью. Мимо проехала пролетка, лошади фыркали, копыта стучали по камням. Вдали виднелся шпиль Адмиралтейства, укутанный в туман.
Виктор остановился на секунду, несмотря на толчок в спину. Он поднял голову и посмотрел на небо.
Звезд не было видно из-за облаков и копоти фабричных труб. Но это было другое небо. Не небо Афганистана, не небо Чечни. Это было небо Империи, которая стояла на пороге великих потрясений.
«Я вернулся, – подумал Виктор Громов в теле Григория Зайцева. – Или я попал туда, где мне суждено было родиться?»