Ярослав Северцев – Последний из рода. Том 7. Семь печатей! (страница 1)
Ярослав Северцев
Последний из рода. Том 7. Семь печатей!
Глава 1: Под Зимним
Подвалы Зимнего дворца пахли не так, как другие подземелья.
Здесь не было сырости, плесени и крысиного помёта. Здесь пахло старым камнем и временем. Тем особым запахом, который остаётся в местах, где ничего не происходит веками. Кирилл чувствовал этот запах кожей, когда они спускались по винтовой лестнице, вырубленной в скальной породе ещё до того, как на этом месте заложили первый камень.
Архивариус шёл впереди с фонарём. Старый, сгорбленный, с трясущимися руками, но глаза — живые, цепкие, всевидящие. Он не задавал вопросов. Не оборачивался. Просто вёл их за собой, и его тень плясала на каменных стенах, как привязанная. Иногда он останавливался, прикладывал палец к губам, прислушивался к чему-то, чего Кирилл не слышал, и снова шёл дальше.
— Здесь, — сказал он, останавливаясь перед стеной.
Никакой двери. Никакого прохода. Просто стена из серого камня, покрытая рунами. Кирилл узнал их. Те же, что в горах, те же, что в болотах. Письмена первого Димидова. Родовая печать, которую мог открыть только тот, в ком текла кровь его рода. Руны не светились, не пульсировали — они спали. Ждали.
— Вы не сможете её открыть, — сказал архивариус. В его голосе не было сомнения — была констатация факта, подкреплённая годами неудач. — Мы пробовали всё. Ключи, заклинания, даже взрывчатку. Стена не поддаётся. Она… живая. Она выбирает, кому открываться.
— Отойдите, — ответил Кирилл.
Он подошёл к стене. Положил ладони на холодный камень. Багровый свет вспыхнул на его пальцах, потек по рунам, и стена загудела. Не скрежетом — низкой, глубокой нотой, от которой заныли зубы, а у Кузьма заложило уши. Камень пошёл трещинами, но не рухнул — расплавился, как воск, открывая проход. Воздух изнутри ударил в лицо сухим, ледяным холодом, и Кирилл почувствовал, как внутри, в груди, отозвались все шесть источников. Сразу. Впервые.
Четвёртый дёрнулся, как зверь в клетке, требуя крови. Пятый замер, холодный и отстранённый. Шестой пульсировал ровно, спокойно, как часы, отсчитывающие время. А первые три — те, что были с ним с самого начала, — отозвались глухим эхом, будто вспоминали что-то давно забытое.
— Идём, — сказал Кирилл, шагая в темноту.
За стеной оказался коридор. Широкий, высокий, с потолком, который терялся в черноте. Стены были покрыты рунами, но эти руны не горели — они пульсировали. Живым, ровным светом, в такт чему-то глубокому, древнему. С каждым шагом пульс становился громче, и Кирилл понял: они идут по венам. По жилам земли, которая дышала под Зимним дворцом.
— Сеня, купол, — сказал Кирилл, не оборачиваясь.
Сеня поднял руки. Щит вырос вокруг отряда — тонкий, прозрачный, но Кирилл заметил, как он дрожит. Парень устал. Они все устали. Три дня дороги, форт, бой, смерть Оболенского, снова дорога. Похороны праха в усадьбе, где Матрёна плакала, а Григорий стоял молча, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. Но жаловаться было некогда.
— Держи только на нас, — добавил Кирилл. — Экономь. Снаружи ничего нет, кроме камня.
Сеня кивнул. Из его носа уже текла кровь — тонкая, едва заметная струйка. Он вытер её рукавом, не опуская щита. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете рун, но он держался.
Коридор уходил вниз. Ступени были вырублены в камне, но не скользкие — шершавые, будто их только вчера закончили. Кирилл шёл первым, держа руку на эфесе меча. Лезвие тихо звенело, отзываясь на магию, которая пропитала эти стены. За ним — Вероника. Её дыхание было ровным, холодным, и воздух вокруг неё заметно замерзал, превращаясь в мелкие кристаллики льда, которые оседали на её плечах, как снег. Она не спала третьи сутки, но держалась прямо, и только Кирилл замечал, как иногда её рука касалась его спины — проверить, рядом ли он.
— Чувствуешь? — спросил Алексей, замыкающий.
— Что? — спросил Кузьма, шлёпая сапогами по каменным ступеням. Сапоги были старыми, разношенными, и каждый шаг отдавался глухим стуком, который эхом разносился по коридору.
— Тишину. Она здесь не такая, как наверху. Она… давит.
Кузьма передёрнул плечами. Его чёрные ступни в сапогах чесались — нервное, привычное уже. После того, как он побывал внутри каменного змея, кожа на ногах так и не恢复了 нормальный цвет. Матрёна говорила, что это навсегда. Кузьма сначала переживал, потом привык. Он сунул руки в карманы, нащупал печати. Все на месте. Три новых, которые он сделал сам, пока ехали в столицу, — с усиленной звуковой волной, от которой закладывает уши даже на расстоянии.
Михаил шёл молча. Он смотрел по сторонам, и на его ладонях тлели маленькие огоньки — не для боя, для света. И для тепла. Потому что здесь, под землёй, холод пробирал до костей даже сквозь магию. Его лицо было спокойным, но Кирилл знал: Михаил думает о том же, о чём и они все. О последнем источнике. О цене. О том, кто не вернётся.
— Сколько ещё? — спросила Вероника.
— Не знаю, — ответил Кирилл. — Но он близко.
Он чувствовал седьмой источник. Тот пульсировал где-то впереди, в глубине, на самой грани восприятия. Пульс был не таким, как у четвёртого — кровавого, требовательного, который бился в такт сердцу и требовал жертв. Не таким, как у пятого — холодного, горного, отстранённого, который замораживал сознание и оставлял только чистый, равнодушный расчёт. И не таким, как у шестого — живого, текучего, как сок дерева, который дышал и рос внутри него, как второе сердце.
Седьмой был пустым.
Не белым. Не золотым. Пустым. Как провал в памяти. Как место, где что-то было, но ушло. Кирилл чувствовал эту пустоту нутром, и она пугала его больше, чем любой враг. Потому что пустота не требует платы. Она просто забирает. Всё.
— Остановитесь, — сказал он, поднимая руку.
Отряд замер. Кирилл присел на корточки, провёл пальцами по полу. Камень был гладким, отполированным до зеркального блеска. И тёплым. Слишком тёплым для подземелья под Зимним дворцом. Он постучал костяшками — звук был глухим, как над пустотой.
— Здесь кто-то был, — сказал он. — Недавно. Часа два-три назад.
— Кто? — спросил Алексей, опуская щит.
— Не знаю. Но следы свежие. Один человек.
Он поднял голову и посмотрел вперёд. Коридор расширялся, и в полумраке уже угадывались очертания огромного зала. Там, в центре, на каменном постаменте, пульсировал слабый свет. Не белый, не золотой — серый. Мёртвый.
— Это не источник, — сказала Вероника, и в её голосе прозвучала та же тревога, что терзала Кирилла.
— Нет, — согласился он. — Это ловушка.
Он поднялся, выхватил меч. Багровый свет вспыхнул на лезвии, отражаясь от стен сотнями алых бликов. Руны на стенах отозвались — загудели громче, замерцали, и Кирилл почувствовал, как его сила давит на них, как они сопротивляются, не пускают.
— Сеня, усиль щит. Кузьма, печати наготове. Алексей, зеркальный слой поверх купола. Вероника, Михаил — работаете в паре.
— А ты? — спросила Вероника, и её рука коснулась его локтя. Холодная, как всегда, но живая.
— Я пойду первым.
Он шагнул в зал.
Тьма в углах зашевелилась.
Сначала Кирилл подумал, что это туман. Такой же, как в болотах, — живой, дышащий, враждебный. Тот туман, который давил на сознание, показывал лица мёртвых, заставлял сомневаться в реальности. Но когда он присмотрелся, понял: это не туман. Это тени. Они отрывались от стен, от пола, от потолка, собирались в фигуры, принимали очертания. Человеческие очертания.
— Тёмные маги, — сказал Алексей, выставляя щит.
— Нет, — покачал головой Кирилл.
Из темноты вышел Оболенский.
Оболенский, который шёл замыкающим. Оболенский, который погиб в форте. Оболенский, чей прах Кузьма собрал в мешочек и повесил на шею. Он был бледным, почти прозрачным, и сквозь его тело просвечивали руны на стенах.
— Как это возможно , ты же мертв, — сказал Кирилл, не оборачиваясь.
— Я живой как видишь, — ответил Оболенский. Его голос был чужим — глухим, с металлическим призвуком, будто говорил не человек, а механизм.
Кирилл присмотрелся , перед ним стоял не Оболенский. Это была его тень. Она приняла форму княжича, его лицо, его одежду, даже его усмешку — ту самую, дурацкую, которую Кирилл так хорошо знал. Но глаза были пустыми. Чёрными. Как у Древного. Как пустота внутри седьмого источника.
— Ты не он, — сказал Кирилл.
— Я — память, — ответила тень. — Я — боль. Я — то, что ты не можешь забыть. Я — твоя совесть. Ты убил меня!
Тень шагнула вперёд, и Кирилл почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от страха — от узнавания. Он знал это чувство. Он носил его в себе с того момента, как отрубил голову другу. С того момента, как чёрная кровь брызнула на его лицо, а тело рухнуло в грязь двора.
— Ты убил меня, — снова сказала тень. — Ты убил друга. своими руками. Своим мечом.
— Я освободил его, — ответил Кирилл. — Он не хотел оставаться чудовищем.
— Я не хотел умирать.
— Никто не хочет.
Тень замерла. Её пустые глаза смотрели на Кирилла, и в них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Та же пустота, что пульсировала в седьмом источнике. Та же пустота, что ждала в конце пути.
— Ты не пройдёшь, — сказала тень. — Я не пущу.
— Ты не сможешь меня остановить.
— Смогу. Потому что я твой страх. А ты боишься этого.
Кирилл шагнул вперёд, поднял меч. Багровое лезвие рассекло воздух, но тень не шелохнулась. Она стояла, глядя на него пустыми глазами, и улыбалась улыбкой Оболенского — той самой, которую Кирилл видел в последний раз, когда княжич ещё был человеком.