Ярослав Северцев – Последний из рода. Том 7. Семь печатей! (страница 3)

— Ты взял его? — спросила Вероника. Её голос дрожал.

— Взял, — ответил Кирилл.

— А Древный?

— Внутри меня, — он коснулся груди. Там, под рёбрами, пульсировало что-то чёрное, тяжёлое, чужое. — Запечатан. Я буду носить его в себе. Вечно.

Он повернулся к друзьям. Они стояли у входа в зал — усталые, израненные, но живые. Смотрели на него, и в их глазах были страх ужас и надежда. Кузьма перебирал печати, хотя опасность миновала. Алексей сжимал щит, хотя тьма исчезла. Сеня всё ещё держал купол, хотя кровь текла из носа уже не струйкой, а ручьём.

— Всё кончено, — сказал Кирилл. — Империя в безопасности. Древный не вернётся.

— А ты? — спросил Алексей. — Ты останешься прежним?

Кирилл помолчал. Он чувствовал, как внутри бьётся тьма, как она ждёт своего часа. Как она шепчет: «Ты не сможешь меня удержать. Рано или поздно я вырвусь». Но он не слушал.

— Нет, — ответил он. — Я должен уйти. Туда, где никто не сможет использовать мою силу.

— Мы пойдём с тобой, — сказал Кузьма.

— Нет, — покачал головой Кирилл. — У вас своя жизнь. Своё будущее.

— Ты наша семья, — сказал Сеня. Он опустил купол, и тьма вокруг них сомкнулась, но не враждебно — устало, как будто тоже ждала этого момента.

Кирилл посмотрел на них. На своих друзей. На свою семью. На людей, которые прошли с ним через горы, болота, войны и смерть. Которые не бросили его, даже когда он проигрывал. Которые верили в него, когда он сам в себя не верил.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Вероника шагнула за ним, но Алексей остановил её. Его рука легла на её плечо, и она замерла.

— Дай ему время, — сказал он.

Кирилл вышел из подземелья. На улице шёл дождь, холодный, колючий, как иглы. Он поднял лицо к небу, и капли смешались со слезами. Дождь смывал кровь, грязь, усталось. Но не мог смыть то, что было внутри.

Они вышли из подземелья Зимнего дворца вслед за ним за час до рассвета.

Кирилл шёл первым, и каждый его шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Седьмой источник был внутри него. Он чувствовал его не как силу — как присутствие. Тяжёлое, чужое, живое. Оно расползалось по меридианам, как ртуть, оставляя после себя холод и пустоту.

Вероника шла рядом, держалась за его руку, и он чувствовал, как она проверяет его пульс. Её пальцы были холодными — не от магии, от тревоги.

— Ты бледный, — сказала она.

— Я всегда бледный, — ответил Кирилл.

— Сейчас больше.

Он не стал спорить. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, как сердце бьётся неровно, сбивчиво. Шестой источник, тот, что дал ему год жизни, пульсировал в груди боролся с седьмым пытаясь его поглотить!

Глава 2: Игла и плоть

Они покинули Зимний дворец затемно, и Петербург встретил их ледяным дождём, который шёл не сверху вниз, а под углом, будто город сам хлестал беглецов по лицам за то, что они посмели потревожить его подземелья.

Экипаж подали к служебному входу — старший кучер императора, седой, как лунь, с лицом, изрезанным морщинами, посмотрел на Кирилла и ни о чём не спросил. Только козырнул и отворил дверцу. Такие люди в империи умели молчать о том что видят, а видели они слишком много, чтобы задавать вопросы. Кирилла шатнуло, когда он забирался внутрь — ноги не слушались, а седьмой источник пульсировал в пояснице глухо, ритмично, как второй сердечный удар, который не должен был существовать.

Вероника села рядом, на плечо ей тут же легла голова Михаила — парень вырубился мгновенно, едва коснулся обивки. Сеня устроился напротив, привалившись к Кузьме, и его веки дрожали от быстрого сна, в котором он, должно быть, всё ещё держал купол. Алексей занял место у окна и смотрел на убегающие назад фонари.

— К отцу, — сказала Вероника кучеру. В её голосе металл не звенел — он застыл коркой усталости.

Экипаж тронулся.

Мостовые были мокрыми, колёса скользили, и Кирилл какое-то время пытался следить за дорогой, за тем, как лужи разбиваются в брызги, как фонари тянутся вверх и пропадают. Но потом его сознание начало течь — вязко, неохотно, как смола. Он не спал. Он проваливался куда-то внутрь себя, туда, где на дне, в темноте, ворочалось нечто, принявшее облик Древного.

Он очнулся от того, что экипаж остановился.

Усадьба графа Воронцова, отца Вероники, стояла на высоком берегу Малой Невки, и с её окон, даже в такую темень, было видно, как течёт вода — чёрная, маслянистая, невозмутимая. Дом не был дворцом. Он был крепостью, но крепостью старой, обжитой, с тёплым камнем и резными наличниками, за которыми угадывался вкус поколений, живших здесь до того, как магия стала проклятием.

Двери открылись прежде, чем Кирилл успел постучать.

На пороге стоял граф. Высокий, сухой, с сединой на висках и глазами выцветшего серебра — теми самыми, что он передал дочери. Без балахона, без знаков отличий. В домашнем халате, накинутом поверх рубахи, босиком. Он ждал их. Он знал.

— Заходите, — сказал граф. — Топить велел со вчерашнего вечера.

Они вошли в прихожую, где пахло яблоками и воском, и Кирилл вдруг осознал, что забыл, каково это — быть в месте, которое не дышит магией. Которое просто живёт. Тёплый пол, мягкий свет, тишина без эха пустоты.

— Где источник? — спросил граф, глядя прямо на Кирилла.

— Во мне, — ответил тот.

Граф не вздрогнул. Только кивнул, медленно, как судья, выносящий приговор.

— Тогда ложись, — сказал он. — Завтра будем думать.

Ночь в усадьбе Воронцова была первой ночью без дороги за долгие недели.

Кириллу отвели комнату в восточном крыле — небольшую, с низким потолком и окном, выходящим на реку. Вероника принесла ему чистое бельё, сама отвернулась, пока он переодевался, а потом села на край кровати и долго смотрела на него, не мигая.

— Ложись, — сказал Кирилл.

— Я посижу, — ответила она. — Пока не уснёшь.

— Я усну быстро. Я почти не живой.

— Тем более.

Он лёг. Простыни были холодными, накрахмаленными, пахли лавандой. Кирилл закрыл глаза и провалился в сон не постепенно, а мгновенно, как камень в чёрную воду.

И там, во сне, его уже ждали.

Сначала казалось, что он всё ещё в экипаже. Те же толчки, та же мгла за окном. Но потом пол ушёл из-под ног, и Кирилл понял, что падает. Не вниз — внутрь. В себя. Туда, где пульсировала чернота седьмого источника, запечатанного в груди, как бомба с часовым механизмом.

Он приземлился на холодный пол.

Знакомый пол.

Зал под Зимним дворцом.

Но не тот, где был источник. Другой — его отражение, вывернутое наизнанку. Здесь стены были не серыми, а чёрными, и вместо рун по ним текли вены. Живые, пульсирующие, полные той самой тьмы, что вилась внутри Древного. В центре зала, на троне из костей, сидел он.

Теперь Древный выглядел иначе.

Не туманный. Не скользкий. Плоть его обрела плотность, лицо — черты, и Кирилл с ужасом узнал в них собственное отражение, только старое, изъеденное временем и злобой. Те же скулы, тот же разрез глаз, но глаза — не багровые, не зелёные. Пустые. Как источник. Как вечность.

— Здравствуй, — сказал Древный. Голос его звучал прямо в черепе Кирилла. — А я говорил, что мы ещё встретимся.

Кирилл попытался двинуть рукой — и не смог.

Тело не слушалось. Там, наяву, оно лежало на кровати в усадьбе Воронцова, дышало, моргало, сжимало пальцы — но здесь, во сне, он был парализован. Грудная клетка не поднималась. Глаза не закрывались.

— Что ты делаешь? — спросил Кирилл. Губы не шевелились, но Древный слышал. Или читал прямо в мыслях.

— Забираю то, что моё, — ответил тот. — Ты думал, что запечатал меня? Ты поглотил источник и думал это конец. Ты пригласил меня в гости . Дверь открыл сам.

Древный поднялся с трона. Шаг — и он оказался в двух шагах от Кирилла. Ещё шаг — и его лицо нависло над ним, холодное, тяжёлое, как надгробная плита.

— Ты спишь, — прошептал он. — А во сне воля слабеет. Во сне меридианы расслаблены. Во сне я могу делать с тобой всё, что захочу.

Он протянул руку — и та вошла в грудь Кирилла.