Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 2 (страница 2)
Женя взглянул на снимки ангиографии, прикрепленные к файлу. Случай был тяжелейшим, на грани мануальных возможностей медицины 2026 года. Но его взгляд зацепился за фамилию пациента в верхней строчке шифрованного бланка:
Внутри девятнадцатилетнего тела Климова сердце сделало мощный, болезненный кувырок. Сердце Вознесенского закричало от ярости и ледяного ужаса.
«Полуянов...» — мозг великого хирурга выдал каскад воспоминаний из его собственного будущего. Конец XXI века, темная лестница Института Бурденко, безумный взгляд мужчины с ножом, крик и холодная сталь, обрывающая жизнь 70-летнего академика. Тот убийца был старше, его звали Виктор Полуянов, и он мстил за смерть своей дочери. Здесь, в 2026 году, на экране планшета лежал его дед — молодой офицер спецслужб, чья инвалидность или смерть прямо сейчас могла полностью переписать всю временную шкалу. Если дед погибнет или останется калекой, убийца из будущего никогда не родится. А значит, Марк Вознесенский не погибнет на той лестнице.
Колесо времени, запущенное кураторами, сделало свой первый, страшный оборот. Полуянов шел прямо в руки своего будущего покойника.
ТОМ 2. ГЛАВА 2. Номенклатурный тупик
Тяжелый фарфоровый мазок синего кобальта на чашке с недопитым чаем казался Жене Климову неестественно ярким. В ушах все так же монотонно, на грани ультразвука, вибрировал вегетативный зуммер. Симпатическая нервная система девятнадцатилетнего тела продолжала медленно закипать, реагируя на фамилию «Полуянов» в шифрованном бланке.
Дверь ординаторской распахнулась с тем самым характерным, паническим стуком, который Марк Саламонович Вознесенский научился распознавать еще полвека назад в своей прошлой жизни. На пороге стоял доцент Самойлов.
Его недавний министерский лоск, сияющий новеньким значком лауреата и идеально отглаженным воротником, испарился без следа. Игорь Андреевич был бледным, его галстук-бабочка съехал набок, а подмышки дорогого хирургического пиджака потемнели от пота. Он зашел в комнату, судорожно запер за собой дверь на защелку и тяжело, со стоном опустился на кожаный диван прямо рядом с Алиной.
— Всё, Климов... Это конец. Нас обложили, — сиплым, сорванным шепотом произнес Самойлов, ослабляя узел галстука. — Я только что из Департамента здравоохранения. Нас не просто вызвали согласовать квоты. Нас зажали в тиски, из которых нет выхода.
Алина Воропаева мгновенно выпрямилась, ее карие глаза сузились, а планшет с гербом университета на ее коленях едва заметно дрогнул.
— Игорь Андреевич, успокойтесь, — жестко, с той самой профессорской хладнокровностью, которая всегда отрезвляла Самойлова, оборвал его Женя. — Без вегетативных бурь. Что конкретно произошло на Неглинной?
Самойлов судорожно сглотнул, глядя на первокурсника снизу вверх, словно ища у девятнадцатилетнего мальчишки защиты от государственной машины.
— Этот Полуянов... Которого к нам переводят из ЦКБ. Это не просто капитан спецслужб, Женя. Это племянник академика Шестакова по материнской линии и личный адъютант замдиректора ФСБ. Его ранило в закрытом секторе на Кавказе. Минно-взрывная, осколок прошел через сосцевидный отросток, разворотил внутренний слуховой проход и застрял в синусе твердой оболочки, прямо у входа в ствол мозга. Бурденко отказались. ЦКБ три дня колола ему гормоны и реополиглюкин, но там пошел прогрессирующий отек моста. Шестаков лично на коллегии Минздрава ткнул министру в лицо твои чертежи по катарскому шейху и заявил: «Раз у нас в Сеченовке появились молодые гении, пускай спасают офицера. Или пускай признаются, что операция с шейхом была разовым везением и блатным аттракционом Климова-старшего».
Женя лениво перевел взгляд на экран планшета, где светились КТ-граммы Полуянова. Его великий разум Вознесенского мгновенно, без компьютеров, выстроил трехмерную модель повреждения. Случай был ювелирным, на грани фола: осколок сидел в опасной близости от синуса, и малейший тракционный сдвиг вызвал бы такое профузное кровотечение, перед которым померкло бы даже эпидуральное кровотечение мамы Никиты Соколова.
— То есть, профессура старой школы решила устроить нам публичную мануальную казнь? — тихо резюмировал Женя, выдав тонкую, хищную ухмылку номенклатурщика из будущего.
— Именно! — Самойлов почти сорвался на крик, но вовремя прикусил язык, озираясь на дверь. — Если Полуянов умрет у нас на столе или останется глубоким инвалидом — Шестаков сожрет твоего отца. Владимира Сергеевича снимут с министерской должности до конца недели «за превышение должностных полномочий и лоббирование интересов некомпетентных родственников». Наш Международный Институт в Сколково закроют, не успев залить фундамент, а катарский грант арестует прокуратура по подозрению в незаконном финансировании медицинских экспериментов на гражданах РФ. Нас отдадут под суд, Женя! По сто двадцать четвертой статье!
Алина медленно повернула голову к Жене. Ее ладонь легла на его синее хирургическое плечо, и Марк Саламонович снова зафиксировал, что ее пальцы были ледяными, несмотря на теплоту ординаторской.
— Женя... — тихо произнесла она, и в ее голосе впервые прорезался странный, металлический оттенок, не свойственный обычной первокурснице. — Мы не имеем права брать этого пациента. Ситуация нестабильна. Риски для структуры Института превышают допустимый лимит. Мы должны отказаться по медицинским показаниям. Написать, что случай инкурабелен для базы 31-й больницы.
Вознесенский внимательно посмотрел в ее карие зрачки. В них не было страха за Самойлова или его отца. Там был холодный, математический расчет. Кураторы из будущего явно не хотели, чтобы дед его убийцы выжил. Или, наоборот, они панически боялись, что Марк Вознесенский прямо сейчас изменит будущее, уничтожив Полуянова.
— Отказаться нельзя, Алина, — сухо отрезал Женя, снимая ее руку со своего плеча. — В номенклатурных играх отказ приравнивается к безоговорочной капитуляции. Если мы подпишем отказ, Шестаков растопчет нас без всякой операции. Мы берем Полуянова. Игорь Андреевич, идите в приемный покой, готовьте реанимационный бокс номер два. Никита! — громко крикнул Женя.
Дверь смежной комнаты открылась, и Соколов пулей влетел в ординаторскую, сжимая в руке стерильный маркер.
— Я здесь, Женя.
— Готовь операционную систему. Завтра утром у нас большая анатомическая дуэль. Алина, подготовь спецификацию на швейцарский микроинструментарий, который нам привез Харитонов-старший. Нам понадобятся субмиллиметровые алмазные боры и гидроаспиратор.
Алина секунду колебалась. Ее губы сжались в тонкую линию, но профессиональный инстинкт подчинения лидеру перевесил. Она коротко кивнула и уткнулась в планшет.
В это же самое время на цокольном этаже четвертого корпуса, в узком, пахнущем сыростью и свежей побелкой коридоре перед блоком центрального стерилизационного отделения, Денис Шахов методично двигал широкой шваброй с антисептическим мопом. Брендовые кроссовки мажора с Патриарших были спрятаны под грубыми резиновыми бахилами, а его некогда холеные пальцы горели от мыльного раствора.
Ломка эго давалась тяжело, но Шахов терпел. Слова Жени о том, что его зачет по биохимии станет главной жизненной катастрофой, если он сорвется, въелись в его мозг. Денис вытирал плинтус у закрытых дверей технического узла, когда со стороны черного выхода из вивария послышались глухие, уверенные шаги.
Шахов инстинктивно вжался в нишу за тяжелым медицинским шкафом с отходами класса «Б». В коридор вошли двое. На них не было белых халатов или хирургических пижам. Строгие, дорогие темно-серые костюмы, несмотря на сырость подвала, сидели на них безупречно. На лацкане у одного из них тускло блеснул крошечный, едва заметный серебряный значок в форме щита и меча.
Они остановились прямо у распределительного щита операционного блока четвертого этажа. Один из них — высокий, с короткой армейской стрижкой и холодным, неподвижным лицом — достал из кармана небольшой плоский прибор, отдаленно напоминающий портативный осциллограф, но с непривычным, ярко-синим интерфейсом.
— Объект Полуянов будет доставлен в 06:00, — негромко, но отчетливо произнес высокий, и его голос показался Денису лишенным всяких человеческих интонаций, словно говорил робот-информатор. — Локальная нейросеть больницы 2026 года полностью изолирована. Мы подключили скрытый контур мониторинга к центральному микроскопу Olympus. Все данные мануальных действий Климова будут транслироваться в архив Хроно-контроля в режиме реального времени.
Второй — пониже, с глубокими шрамами на левой щеке — внимательно осматривал кабели, ведущие к бесперебойным источникам питания операционной.
— Каковы инструкции на случай девиации исторического вектора? — спросил он. — Если Климов применит технологию нанотромболизиса из конца века и Полуянов восстановится без неврологического дефицита? По протоколу 2082 года Полуянов должен остаться глубоким инвалидом, чтобы его сын не поступил в военно-медицинскую академию.
Шахов за шкафом перестал дышать. Сердце парня бешено заколотило в ребра, а ладони, зажатые на черенке швабры, мгновенно взмокли. «Хроно-контроль? Протокол 2082 года? Какой, к черту, Климов из конца века?!» — мысли Дениса лихорадочно закрутились в сумасшедшем вихре.