Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 2 (страница 4)
ТОМ 2. ГЛАВА 4. Тактильный слепой контур
Крик Дениса Шахова еще гулко отдавался от стерильного кафеля операционной, когда внутри центрального микроскопа «Olympus» раздался сухой, короткий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. В ту же секунду яркий коаксиальный луч света в окулярах погас. Пространство внутри операционного коридора Полуянова мгновенно погрузилось в абсолютную, мертвую темноту. Из вентиляционной решетки прибора потянулся тонкий, едкий шлейф горелой кремниевой проводки.
— Световод сгорел! Трансформатор частоты выбило! — панически закричал доцент Самойлов, его руки, удерживавшие микроретрактор, судорожно затряслись, угрожая разорвать натянутую височную долю пациента. — Из ЦКБ... надо вызывать резервный блок! Климов, выходи из раны, мы порвем синус!
— Всем замереть! Не сметь шевелить руками! — рякнул Женя Климов так, что Самойлов буквально окаменел.
Марк Саламонович Вознесенский не стал отрывать лица от темных окуляров. Его новое девятнадцатилетнее тело в этот момент испытывало дикий, запредельный адреналиновый шторм — синусовая тахикардия подскочила до ста сорока ударов в минуту, в левом виске взорвалась пульсирующая гематома усталости, а латекс перчаток стал скользким от пота. Но его великий разум хирурга из будущего оставался ледяным островком цинизма.
Он четко помнил слова агента, которые подслушал Шахов:
Но Вознесенский не был обычным хирургом. У него было то, чего нейросеть будущего не могла внести в свои протоколы — пятьдесят лет непрерывного мануального стажа, когда пальцы помнят плотность тканей лучше, чем любые оптические линзы.
— Никита, не качать аспиратором, держи вакуум строго на триста, — ледяным, фиксированным тоном произнес Женя. — Алина, не смещать ось зеркала. Шахов — стой где стоишь, ты всё сделал правильно. Никита, достань мой смартфон. Включай фонарик на максимальную мощность и свети прямо в порт бокового ассистента микроскопа. Мне нужен хотя бы отраженный свет на зеркалах.
Соколов среагировал мгновенно. Не выпуская из левой руки наконечник отсоса, он правой рукой выхватил из кармана халата Жени аппарат, щелкнул сенсором и прижал яркий светодиод к оптическому порту.
В окулярах темного «Olympus» появилось слабое, мертвенно-желтое, едва заметное пятно света. Визуализация упала на девяносто процентов. Анатомические границы безопасного коридора шириной в четыре миллиметра превратились в блеклые, размытые тени. Ткань моста мозга казалась однородной серой массой, а рваный край металлического осколка мины выглядел как темная точка в луже сочащейся венозной крови.
«Глубина раны — семьдесят восемь миллиметров от края чешуи», — мысленно выстроил стереотаксическую карту Вознесенский. — «Вектор наклона микропинцета — тридцать два градуса латерально. Слева — ствол лицевого нерва, толщина — ноль целых восемь десятых миллиметра. Справа — истонченная адвентиция синуса. Работаем по мышечной памяти».
Пальцы Климова, еще секунду назад дрожавшие от вегетативного срыва, замерли с точностью прецизионного гидравлического робота, едва металл окончатого пинцета коснулся костного края дужки. Марк Саламонович закрыл глаза. В темноте окуляров его тактильные рецепторы обострились до предела. Через металл инструмента он буквально кожей чувствовал структуру тканей.
Мягкое, желеобразное сопротивление — это отекший мозг. Плотное, хрящевидное — твердая оболочка. Жёсткое, холодное и зазубренное — осколок мины.
— Пинцет на устье, — негромко произнес Женя. — Захват.
Кончики субмиллиметровых бранш швейцарского пинцета коснулись металла осколка. В этот момент Алина Воропаева, удерживавшая крючок, сделала едва заметное, микронное движение пальцами, пытаясь изменить угол тракции височной доли. Обычный ординатор этого бы не заметил, но Вознесенский зафиксировал изменение натяжения миофибрилл через изменение сопротивления в ране.
— Воропаева, еще одно движение пальцами вне моей команды — и Никита сломает тебе челюсть прямо здесь, вслед за Семеновым, — тихо, но с такой сокрушительной, мертвой яростью произнес Женя, что староста группы побледнела под маской, а ее зрачки сузились до размеров игольного ушка.
Она замерла, вернув ось ретрактора в исходные тридцать два градуса.
Женя начал медленно, по одной сотой миллиметра в секунду, вытягивать осколок по латеральному вектору. Это была чистая магия слепого скольжения. Один неверный наклон — и рваный край железа срежет лицевой нерв, навсегда превратив Полуянова в калеку, или вскроет синус, устраивая фатальный затек в четвертый желудочек.
Раздался тихий, едва слышный звук сухого трения металла о кость. Хруст.
Из глубины раны, прямо под тусклый луч фонарика смартфона, ударил густой, темный фонтан венозной крови. Осколок вышел. Но адвентиция синуса все-таки не выдержала — истонченная стенка лопнула под давлением скопившейся гематомы.
— Кровотечение! Мы теряем обзор! Гемоглобин летит вниз! — панически закричала врач-анестезиолог за ширмой. — Давление семьдесят на сорок! Включаю инфузию волювена! Ребята, он уходит в асистолию!
— Шахов, быстро к лотку! — рякнул Женя, не отрываясь от окуляров. — Бери длинный биполярный коагулятор швейцарского блока. Проверь мощность — строго три ватта! Никита, аспиратор по правому краю, непрерывно забирай кровь, дай мне полсекунды сухого дна! На счет «три»! Раз... два... три!
Никита Соколов, прошедший ад первой операции, сработал как идеальный автомат. Точным движением он вогнал наконечник отсоса в латеральный канал. На долю секунды дно раны обнажилось. В тусклом желтом свете смартфона Вознесенский увидел рвущееся, сочащееся темным потоком устье яремной вены.
Он не видел анатомических границ, но его правая рука, удерживающая коагулятор, совершила то самое ювелирное движение из медицины конца XXI века. Точечное, изящное касание субмиллиметровыми браншами точно по краям прижатого сосуда.
Пшик. В воздух поднялся легкий дымок с запахом паленой ткани. Электрический ток прошел строго через стенку вены, заваривая ее по методике ступенчатого гемостаза синусов, не передавая термическое тепло на ядра блокового и лицевого нервов.
— Убирай отсос, Никита, — выдохнул Женя.
Соколов медленно отвел руку. Рана Полуянова осталась абсолютно сухой. Бурлящий кровавый поток прекратился так же мгновенно, как и начался. На дне узкого четырехмиллиметрового коридора лежал идеально чистый, заваренный венозный ствол, а рядом — полностью освобожденный от сдавливания осколком, розовый, пульсирующий в ритме сердца ствол лицевого нерва. Он был цел.
— Давление сто десять на семьдесят! Стабилизировался! — восторженный голос анестезиолога за ширмой прозвучал как салют над полем боя. — Пульс семьдесят, синусовый! Дислокации нет! Ребята, вы невероятные!
Марк Саламонович Вознесенский медленно отстранился от темных окуляров сгоревшего микроскопа. Его халат на спине был насквозь мокрым от пота, пальцы Климова крупно, судорожно подрагивали от мышечной реакции на адреналин, а к горлу подступала вегетативная тошнота перегрузки. Но в его ледяных глазах горел тот самый торжествующий, праведный огонь великого триумфатора.
Он снова переиграл систему, американскую профессуру, Шестакова и даже гребаный Хроно-контроль из 2082 года, который пытался ослепить его в ране.
— Ну вот и всё, коллеги, — Женя аккуратно положил инструменты на лоток. — Осколок удален тотально, гемостаз идеальный. Самойлов, зашивайте апоневроз и кожу, у вас это отлично получается. Никита, забирай Шахова, идите в предоперационную. Нам нужно очень серьезно поговорить. Без лишних ушей.
Женя спокойно снял перчатки, бросил их в контейнер и, слегка покачиваясь от свинцовой усталости в мышцах, пошел к выходу из блока. Алина Воропаева осталась стоять у операционного стола. Она смотрела ему в спину, и ее лицо под маской выражало тупой, фантастический шок человека, который только что осознал: этот первокурсник Климов способен оперировать даже с закрытыми глазами, ломая любые графики будущего.
ТОМ 2. ГЛАВА 5. Эффект бабочки
Запах озона от сгоревшей проводки микроскопа все еще преследовал Женю Климова в коридоре отделения реанимации. Вегетативный шум в ушах сменился тяжелым, глухим стуком крови в висках. Каждое движение девятнадцатилетнего тела давалось с трудом, словно мышцы налились жидким свинцом.
— Евгений Владимирович, я ведь не спятил, — тихо, почти умоляюще произнес Денис Шахов, догнав Женю у дверей предоперационного блока. На ходу бывший мажор с Патриарших судорожно стирал со лба капли холодного пота. — Она реально с ними. Я видел, как тот хмырь в сером костюме передал ей серебристую капсулу прямо у черного входа в виварий. Она засунула ее в карман пальто. Жека, она играет против нас!
Женя резко остановился, заставив Шахова и Никиту Соколова замереть на месте. Его ледяной, фиксированный взгляд Вознесенского буквально пригвоздил Дениса к стене коридора.
— Тихо, Шахов, — сухо оборвал его Женя, и его прокуренный юношеский баритон прозвучал пугающе ровно. — Ты всё сделал правильно. Если бы не твой крик, я бы не зафиксировал кисти на опоре на долю секунды раньше, чем выбило фазу. Твой санитарный зачет отработан на три семестра вперед. Никита, закрой Дениса в ординаторской, пусть выпьет крепкого чая и не высовывается. Нам сейчас не нужны лишние свидетели.