Ярослав Росиненков – Иной взгляд (страница 7)

Я встала. Ноги были ватными. Спинка стула скрипнула, и этот звук прозвучал на весь класс, как выстрел. Я чувствовала десятки глаз на своей спине. В том числе – быстрый, аналитический взгляд Сина, встревоженный – Марка, и тяжёлый, неподвижный – Кати. Я не обернулась. Просто пошла к двери, держась за спинки парт, будто тонула.

Круг второй: Коридор. Пустота.

Дверь захлопнулась за мной, и мир сменился. Шум класса остался за толстой деревянной дверью, превратившись в глухой, невнятный гул. Я оказалась в длинном, пустом коридоре. Свет из больших окон падал на линолеум, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Было тихо. Слишком тихо. Тишина звенела в ушах, заполняя ту пустоту, что раньше занимали голоса.

Я пошла. Мои шаги отдавались гулким эхом, будто за мной шёл кто-то невидимый, повторяя каждый мой неуверенный шаг. Тук. Тук. Тук. Звук биения собственного сердца? Нет, это эхо. Эхо моих мыслей в пустом черепе. Коридор казался бесконечным. Двери в классы были закрыты. За стеклянными вставками – размытые силуэты, чужие жизни, которые текли своим чередом. Я была призраком в этой системе. Выпавшим элементом.

Здесь, в этой пустыне из света и линолеума, маска начала сползать сама собой. Улыбка, которую я носила как щит, растворилась, оставив лицо холодным и гладким, как фарфоровая кукла. Я подошла к окну в конце коридора. Упираясь лбом в холодное стекло, я смотрела на школьный двор, на голые деревья, качающиеся на ветру. Где-то там была жизнь, движение. А здесь, внутри, – только эта давящая, невыносимая тяжесть. Как будто меня залили свинцом. Дышать становилось всё труднее. Воздух казался густым, как сироп.

Нельзя здесь оставаться. Они увидят. Все увидят, какая я на самом деле. Надо спрятаться.

Круг третий: Туалет. Отражение.

Дверь в женский туалет отворилась с лёгким скрипом. Внутри пахло хлоркой, дешёвым мылом и сыростью. И тишиной. Слава богу, никого. Кабинки были пусты, двери приоткрыты. Я подошла к раковине, оперлась о холодный, влажный кафель и подняла голову.

В потускневшем, покрытом мелкими брызгами и трещинами зеркале на меня смотрела незнакомка. Бледная. С огромными тёмными глазами, в которых плескался немой ужас. Волосы, обычно такие яркие и пушистые, безжизненно облепили лицо. Это была не я. Это была тень. Оболочка, из которой ушла вся энергия, весь свет, весь этот навязчивый, неугомонный «лучик».

Моё дыхание снова участилось. Короткие, ловящие ртом воздух вздохи разрывали тишину. Руки тряслись.

Может, это всё закончить? Я не могу это терпеть. Не могу терпеть этот цирк каждый день. Улыбки, которые режут губы. Слова, которые приходится выталкивать из себя. И эту новую фигню… эти чужие эмоции, которые лезут под кожу, как паразиты. Боль Марка. Холод Сина. Тихий ужас Кати. Они все внутри меня. И моё собственное нытье, этот вечный, фоновый шум отчаяния, который никуда не девается.

Я судорожно полезла в карман своей голубой блузки. Пальцы нащупали то, что искали – гладкий, холодный металл, свёрнутый в кусочек скотча. Я достала его, и кончик лезвия царапнул подушечку пальца. Резкая, точечная боль. Моя. Искренняя.

На пальце выступила капелька крови. Я поднесла палец к глазам, размазывая алую точку. Кровь как кровь. Яркая, живая, настоящая. Смотрела на неё, заворожённая.

Чего с этого? Сорбсно, эта жизнь не улучшится. Это просто закончится. С этим и всё. Один точный, глубокий разрез – и тишина. Настоящая тишина. Никаких голосов. Никаких чужих чувств. Никакого этого вечного спектакля.

Я повернула лезвие, поймав тусклый свет лампы на его острой кромке.

Круг четвёртый: Вторжение. Катя.

Дверь туалета открылась с тихим щелчком. Я вздрогнула, инстинктивно сжав лезвие в кулаке, прижав его к груди. В зеркале, за моим отражением, появилось другое. Катя. Она стояла в дверном проёме, её лицо было невозмутимым, но глаза… глаза видели всё. Она всегда всё видела.

Пф. Думает, такая крутая, потому что постоянно молчит. Смотрит своими взрослыми, всепонимающими глазами. Ненавижу это. Ненавижу, когда молчат. Молчание – оно громче любого крика. Оно значит: «Я вижу тебя. И мне жаль». А я не хочу, чтобы мне жалели. Жалость – это признак того, что ты уже проиграл. Что ты — жалкий, сломанный предмет, на который можно только склонить голову.

Я быстро сунула руку с лезвием за спину, натянув на лицо маску. Улыбка получилась кривой, натянутой, как проволока.

— Привет, Кать. Тоже сбежала от митоза? — Иори, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. – Зачем тебе лезвие?

Вопрос повис в воздухе, прямой и беспощадный. Она не спрашивала «что это», она уже знала. Она ещё и не тупая, — с горечью подумала я. Просто видит насквозь.

— Да просто так, – выпалила я, звуча фальшиво даже для собственных ушей. — Нашла. Собиралась выкинуть.

Она не поверила ни на секунду. Она сделала два быстрых шага вперёд. Я отпрянула, но было поздно. Её рука, сильная и цепкая, схватила мою запястье там, где я сжимала лезвие. Больно. Она провернула мою руку за спину, мягко, но неумолимо, лишая меня равновесия и любой возможности сопротивляться. Я ахнула.

— Катя, если ты хочешь БДСМ, то точно не в школьном туалете, — попыталась я парировать, но голос снова подвёл, задержав.

— Иори, — она сказала это прямо в ухо, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме тишины — резкое, почти злое. — Резаться – не вариант.

— Я как будто хочу покончить с собой! — выкрикнула я, и в этом крике вырвалась наружу вся накопленная ярость, боль, беспомощность.

Катя, если ты будешь громко говорить, то нас точно спалят, — пронеслось в голове уже чисто автоматически.

В ответ она не сказала ни слова. Она просто разжала мою руку, вынула лезвие и бросила его в раковину со звонким pling. А потом, всё так же держа мою руку, она левой рукой закатала рукав собственной серой кофты. До локтя. И показала мне.

Мир сузился до этой полоски кожи. Рука была… изрезана. Не беспорядочными, истеричными царапинами. Нет. Ровными, параллельными линиями. Старыми, белыми шрамами и свежими, розовыми полосками. Методичная, тихая летопись боли. Аккуратный, отчаянный приговор самому себе.

Меня ударило волной тошноты. Сильной, неконтролируемой. Не от крови. От… аккуратности. От холодного, расчётливого ужаса этого жеста. Это не вспышка, не крик. Это тихий, методичный, день за днём, шаг за шагом. Такое нельзя показывать. Такое нельзя видеть. Это страшнее, чем когда бьют. Когда бьют – ты знаешь врага в лицо. А это… это враг, который живёт внутри твоей же кожи. И я… я до ужаса боялась, что если буду смотреть на это слишком долго, то узнаю его. Узнаю и впущу к себе.

— Катя, отпусти, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Отпусти и отойди.

Она послушно разжала пальцы. Я рванула прочь, к первой кабинке, упала на колени перед унитазом, и меня вырвало. Горько, пусто, мучительно. Слезы текли сами по себе, смешиваясь со всем этим позором. Чертова кровь. И эти порезы. Я ведь знала, что будет, когда увижу порезы. Особенно чужие. Я представляла, как оттуда течёт кровь, и мой мозг, мой жалкий, сломанный мозг, реагировал паникой, отторжением. Мои маленькие ссадины, мои царапины – такого не вызывали. Только чужие. Только чужие, ровные линии, говорящие о долгом, молчаливом отчаянии.

Позади раздался спуск воды. Катя нажала кнопку, смывая свидетельства моего позора. Потом я услышала, как течёт вода в раковине.

— Иори, давай вставай, — её голос снова был ровным, но теперь в нём слышалась усталость. Глубокая, как эти шрамы.

— Да… сейчас, — хрипло ответила я, вытирая рот и глаза тыльной стороной ладони. Так, Иори. Всё. Надо становиться. Становиться той, какой надо быть. Поднять. Собрать. Склеить.

Я встала. Колени дрожали, но я заставила их нести меня к раковине. Умылась ледяной водой. Подняла голову. В зеркале теперь нас было двое. Бледная, мокрая девочка с красными глазами. И за её спиной — другая, с закатанным рукавом и лицом, на котором не было ничего. Ни упрёка, ни жалости. Просто факт. Мы были зеркалами друг для друга. И оба отражения были разбиты.

Я медленно, с трудом, но всё же натянула улыбку. Она легла на лицо как гипсовая маска.

— Иори, с тобой точно всё в порядке? — спросила Катя, наблюдая за этой жалкой трансформацией.

— Я на все сто! В полном порядке! — мой голос прозвучал слишком громко, слишком радостно в этой кафельной коробке. — Просто… не позавтракала. Голова закружилась. Всё окей!

Она смотрела на меня, и я видела, что она не верит ни одному слову. Но она кивнула. Приняла правила игры. Она спустила рукав, скрывая карту своего ада. Я подобрала с раковины своё лезвие, завернула его в сухую бумажную салфетку и сунула в карман. Холодный, твёрдый комочек правды.

Круг пятый: Возвращение. Капитуляция.

Мы вышли в коридор. Шли молча. Наше молчание теперь было другим. Оно было тяжёлым, общим. Как саван.

И тут, когда мы уже подходили к двери в класс, в боку – знакомое жжение. Острая, колющая боль. Чужое. Не моё. Опять. Марк, наверняка, споткнулся где-нибудь, идиот. Или Син… нет, Син вряд ли. Он слишком осторожен, чтобы так падать. Эта боль — как паразит. Как чужой голос в голове, который ты не просил. И самое ужасное – что иногда она кажется тише, чем моя собственная. Потому что моя — это фон, белый шум существования. А ихнии — это громкий, наглый сигнал, что ты не одна в своей клетке. И от этого не становится легче. Становится в миллион раз страшнее.