Ярослав Разумовский – Теремок (страница 1)
Теремок
Глава 1. Раз, два Теремок
– Тучи собираются, – мелькнуло в голове, пока я натягивал любимое худи.
В дверь постучали с той настойчивостью, что не терпит отказа.
– Открывай, Капюшон! – раздался голос брата, натянуто-бодрый, но пропитанный утренней сонной хрипотцой.
– «Капюшон»? – усмехнулся я про себя. – Мне уже пятнадцать, а он всё цепляется за эту детскую кличку.
На пороге стоял усатый силуэт в очках, нагруженный тремя огромными пакетами. Пакеты оттягивали ему руки так, словно в них был запас провизии на неделю для небольшой столовой.
– Держи. Гуманитарная помощь нуждающемуся студенту, – протянул он. Я принял тяжёлую ношу.
Пока я раскладывал по полкам холодильника консервы и пачки пельменей, брат пояснил:
– Думаю, недели на две хватит. Ладно, братец, я на работу. С началом семестра!
– Прекрасно, – буркнул я. – Новый год, новый колледж, новые лица, которые уже полгода как друг друга знают.
Брат вздохнул, поправил очки.
– Паш, не начинай. Тот техникум у завода лишили аккредитации – все разбежались, как тараканы. Тебе, можно сказать, повезло.
– Повезло? – с сарказмом выдохнул я.
Он положил руку мне на плечо, и в его голосе появилась твёрдая, ободряющая нота.
– Повезло, потому что первый курс он везде первый курс. Математика, русский, обществознание – та же школа. Узкопрофильные предметы у тебя ещё впереди. Так что считай это не переводом, а плановым переходом. Держись, браток. Здесь, глядишь, и друзей найдёшь.
И он исчез, оставив за собой лишь эхо хлопнувшей двери. Через минуту снаружи взревел мотор его машины – звук, похожий на истошный вопль, будто металл молил о пощаде каждый раз, когда поворачивали ключ.
Собрав рюкзак, я вышел на улицу. Небо, налитое свинцом, наконец сорвалось в мелкий, настырный дождь. Середина зимы, а вместо снега – эта тоскливая морось. Снегопад здесь был сродни чуду, а дождь – сезонной нормой.
Я поднял капюшон и зашагал к автовокзалу под аккомпанемент падающих с неба струй.
Путь лежал мимо детского сада – унылого бетонного коробка с потрескавшимися и облупившимися мультяшками на заборе. Несмотря на хмурь, за оградой копошилась орава малышей в ярких куртках. Их пронзительные крики и смех пробивались сквозь шум дождя, звуча как что-то чужеродное в этой серой осени.
И сквозь этот общий гам, отчётливо и ритмично, донеслась считалочка. Её выкрикивал хор детских голосов, отбивая ритм по мокрой горке:
Я замедлил шаг на мгновение. Странные слова для детской игры. Мрачные. Но дети выкрикивали их с тем же азартом, с каким обычно считают до пяти. Их голоса понеслись дальше, сливаясь в единый поток, из которого я уловил лишь обрывки:
Я пожал плечами. Глупая местная дразнилка. Дети бывают жутковаты в своих играх. Капюшон глушил звуки, и вскоре их крики остались позади, растворившись в шелесте дождя.
Кое-как поборов пронизывающий утренний холод, моё сонное тело доковыляло до вокзала. Маршрутка 132 стала ковчегом, увозившим меня от привычного мира. Колледж возникал вдали – одинокий и чёткий, как декорация. Он стоял на границе: уже не в посёлке, но ещё в зоне его видимости, зажатый между бескрайней степью и тёмным лесом. Напоминал кадр из «Закрытой школы», но без глупых кардиганов с гербами – за это можно было сказать спасибо.
Когда автобус замедлил ход, я разглядел рядом с корпусом свежие раскопки. Землю вскрыли аккуратными квадратами, будто перелистывали страницы старой книги. Говорили, здесь нашли скифское поселение и скоро построят музей – чтобы прошлое, выкопанное из этой степи, наконец обрело крышу.
Перед началом первой пары ребятня распласталась по всему коридору, точно муравьиная ферма. Я прошивал толпу, как игла плотную ткань. Моё тело словно стало челноком, который, не разрывая полотно, скользил между нитями чужих судеб и разговоров, оставляя за собой лишь лёгкую рябь недоумённых взглядов.
Проплыв в свою аудиторию, я причалил к одной из задних парт. Аудитория гудела, как улей, где каждая пчела знает свою соту. Всюду вспыхивали улыбки, перебрасывались шутками, делились сплетнями после коротких зимних каникул. Группы уже сложившейся дружбы были видны невооружённым глазом.
Я прибился к дальней оконечности класса. Здесь, склонившись головами, обсуждали патчи и апдейты. Их разговор был мне понятен, как азбука. И всё же, влившись в этот ручей, я ощутил, что вода обтекает меня, не смачивая. Они были компанией, у которой уже были свои шутки, свои тайны, своя история за прошедшие месяцы. А я был белой вороной, прилетевшей посреди сезона. Не чужой, но пришлый. Как если бы все говорили на одном диалекте, а мой голос звучал с едва уловимой, запоздалой интонацией.
Так и прошли все четыре пары.
На каждой перемене мой взгляд сам собой выхватывал из серой толпы одну и ту же фигуру. Её волосы, цвета осенней листвы или медного сплава, будто светились изнутри, когда подхватывали отсветы с потолка. А глаза, тёплые, как янтарь, искрились в лучистой, неровной улыбке – той, что запоминается с первого раза.
На последней перемене я случайно услышал, как эта «лисичка» договаривалась с одногруппниками.
– Я остаюсь на пятую, у нас музыкальный кружок, – голос рыжули оказался таким же живым, как и улыбка, звонким, чуть с хрипотцой.
После четвёртой пары я почти бегом двинулся к аудитории, где должен был собраться музыкальный кружок. У самой двери замер знакомый рыжий силуэт – она стояла ко мне спиной.
Я сделал шаг ближе, и вдруг – удар.
Девушка резко развернулась, и гитара в чехле со всего размаха впечаталась мне в голову. Коридор поплыл перед глазами, распадаясь на три, а то и четыре части. Ноги подкосились, и я рухнул на пыльную советскую плитку.
– Ой… Ой-ой-ой, что же я наделала! – тревожно выдохнула та самая янтарноглазая. – П-парень, ты живой?
Она присела на корточки напротив. Её волосы, будто огненное облако, опалили мне лицо близостью. А её глаза – или мне всё ещё мерещилось их шесть? – пристально изучали моё лицо.
– Моя голова… не сломала твою гитару? – попытался я разрядить обстановку.
Девушка рассмеялась – смех сдавленный, виноватый. Затем протянула руку – и для помощи, и для знакомства.
– Ева! Приятно познакомиться! – выпалила она, почти крича. Было то ли звуковым искажением после удара, то ли просто её манерой.
– Паша! Взаимно! – почти выкрикнул я в ответ.
– Прости, что приложила тебя… Нельзя так со спины подкрадываться, я вся на нервах. Сегодня впервые играю перед группой, – она подвинулась ближе и, поправляя мне волосы, внимательно осмотрела лоб. – Вроде цел… Ещё раз прости. Мне пора бежать!
И её фигура – уже не троящаяся, а одна-единственная, рыжая и стремительная – скрылась в аудитории.
Я медленно поднялся, отряхнулся и решил остаться в коридоре и послушать, как она будет играть.
В аудитории стояла приглушённая тишина, полная ожидания. Ева села на стул, неловко обняла гитару, и на миг её живые, янтарные глаза стали сосредоточенными и отстранёнными. Она сделала вдох – и коснулась струн.
Звук родился нежным и прозрачным, как осенняя паутина. Мелодия лилась неспешно, выстраивая грустный, задумчивый узор – каждый аккорд был похож на шаг по мокрому октябрьскому асфальту. Это была не песня отчаяния, а скорее тихая повесть о чём-то безвозвратном: об ушедшем лете, о несделанном признании, о промелькнувшем за окном поезде. Переборы звенели тонко, почти хрустально, но в их глубине чувствовалась та сдержанная боль, что живёт где-то под сердцем, когда вспоминаешь то, что уже не вернуть.
И всё это время её лицо, обычно озарённое лучезарной улыбкой, было спокойным и серьёзным. Только в уголках губ таилась лёгкая складка сожаления, а ресницы, под которыми прятались те самые «янтарные искры», иногда чуть вздрагивали. Казалось невероятным, что столь живой, пламенный человек хранит внутри эту тихую, пронизывающую грусть и умеет изливать её через струны.
Музыка говорила то, чего не могли сказать слова. И в этой тихой печали была странная красота – как в увядающем листе, в котором ещё живёт память о зелени.
Решительность горела во мне, как тепло в груди. Я зашёл в нашу аудиторию за курткой, и на лице застыла та самая улыбка – глупая, неконтролируемая, влюблённая. Мысленно я уже видел нашу прогулку: тёмную степь за окном, её смех, тишину, которую не нужно заполнять словами.
Накинул куртку, вышел в коридор. Её аудитория была прямо напротив лестничной клетки. Я сделал шаг, и улыбка вдруг застыла, сползла с лица, будто её стёрла чья-то невидимая рука.
У входа стояла Ева. Рядом с ней – парень. Он обнял её за плечи, наклонился и поцеловал – коротко, холодно, будто ставя штамп. Потом властно взял её за руку и повёл вниз по лестнице, не оглядываясь. Она шагала рядом, покорно и тихо.
Они растворились в потоке студентов, направлявшихся к автобусной остановке. Моя решительность осталась висеть в пустом коридоре – ненужная, наивная, разбитая вдребезги.
Внезапно воздух разрезал возмущённый, знакомый голос. Бугай, на вид с третьего курса, тянул свои волосатые руки к чернявой девчонке из моей группы – точь-в-точь как обезьяна, тыкающаяся в клетке. Она отстранялась мягко, без вызова, но он был напористее, грубее.