Ярослав Разумовский – Дочь Исгарда (страница 2)

Смотрел с такой холодной, лютой ненавистью, что у неё перехватило дыхание. Это длилось одно мгновение — не больше вздоха, — но она успела увидеть всё: и злость, и презрение, и жажду, от которой стыла кровь.

Потом Снорри отвернулся, снова улыбнулся, похлопал соседа по плечу, засмеялся чьей-то шутке.

Хельга сидела, вцепившись в край стола. Сердце колотилось где-то в горле.

— У тебя дар, девочка.

Голос раздался прямо над ухом.

Она вздрогнула, обернулась. Рядом стоял Морквид. Она не слышала, как он подошёл. От него пахло холодом, сырой землёй и чем-то ещё — чужим, мертвецким.

— Я чую его, — продолжал он, и голос его был тих, почти шёпот, но каждое слово врезалось в сознание. — Берегись: не все дары от богов.

Хельга хотела ответить, спросить, что он имеет в виду, но Морквид уже ушёл, растворился в толпе, словно его и не было.

Только холод остался.

Откуда он знает? — мысли метались в голове. Я сама не знаю, что это за дар. Иногда я слышу то, чего нет... или мне кажется. Но он знает. Кто он такой? И почему отец позволяет ему сидеть за своим столом?

Пир продолжался, и шум в зале нарастал. Хмель развязывал языки, и разговоры становились всё громче, всё откровеннее. Где-то спорили о ценах на пушнину, где-то вспоминали старые походы, где-то травили байки о южных землях.

Хельга сидела, прихлёбывая медовуху из кубка, и краем уха слушала соседний стол, где расположились младшие ярлы и купцы, приплывшие с юга. Один из них, дородный, с рыжей бородой, рассказывал что-то с жаром, размахивая руками.

— ...и говорю вам, сам того парня видел! — гремел он. — Три года назад это было, в Черноборье. Княжну ихнюю, Мирославой звать, похитили — ни много ни мало, сама нечисть из древних легенд! И все уж думали, не видать нам княжны.

— Да брось, — перебил его тощий ярл с севера. — Нечисть, легенды... Для детей страшилки. Нешто взаправду такое бывает?

— А вот и бывает! — Рыжий стукнул кубком по столу. — Мой брат в дружине служил, он своими ушами слышал. Нашёлся паренёк, Богданом звать, из глухой деревни. Молодой совсем, почти мальчишка. И пошёл он, слышь-ка, в самое пекло, куда люди не суются. Говорят, в такое гиблое место спустился, откуда ещё никто не возвращался. И вытащил княжну из лап самой Смерти!

За соседними столами засмеялись.

— Из лап Смерти? — хмыкнул кто-то. — Это как, он с ней подрался, что ли? Или откупился?

— А я слышал другое, — вмешался третий, щуплый, с хитрыми глазами. — Будто не один он ходил, а с псом каким-то. И пёс тот был не простой — чёрный, глазищи как угли. Говорят, сам из преисподней вылез, чтобы парню помочь. И будто пёс тот и сгинул, спасая его.

— Пёс из преисподней, Смерть с косой... — Тощий ярл махнул рукой. — Наслушались вы южных баек. У них там каждый год новые чудеса. То драконы, то колдуны. А мы тут, на севере, своими руками всё делаем и без сказок.

— А мне вот интересно, — подал голос молодой воин с другого конца стола. — Если парень княжну спас, что ж ему дали? Женили на ней?

— Да куда там! — Рыжий купец оживился. — Княжну-то за княжича сосватали, войну чтоб предотвратить. А парню, слышь, золота отсыпали да коня. И почёт. Только он, говорят, недолго радовался. Ходит мрачный, будто потерял что-то. Может, пса того жалеет?

— Или память отшибло, — хмыкнул тощий ярл. — Кто в такое пекло сунется, у того мозги плавятся.

Хельга слушала, затаив дыхание. История казалась дикой, неправдоподобной — и в то же время в ней было что-то, от чего сердце билось чаще. Мальчишка из глуши, спустившийся в гиблое место ради чужой жизни... И пёс, чёрный пёс с глазами-углями.

Она хотела спросить ещё, но в этот миг за их спинами возникла тень.

Морквид.

Он стоял так близко, что Хельга почувствовала тот самый холод — сырой, могильный. Лица его по-прежнему не было видно под капюшоном, но голос, когда он заговорил, заставил умолкнуть всех вокруг.

— Пустые байки, — произнёс он тихо, и в голосе его звенел лёд. — Южане любят сказки. Чем страшнее, тем лучше продаётся. Не засоряйте голову тем, чего не было.

Рыжий купец поперхнулся, побледнел и уставился в свой кубок. Тощий ярл хмыкнул, но промолчал. Остальные тоже притихли — так тихо, что стало слышно, как потрескивает огонь в очаге.

Морквид постоял ещё мгновение, словно проверяя, осмелится ли кто возразить, потом бесшумно скользнул прочь, растворившись в толпе гостей.

Хельга смотрела ему вслед. Почему этот человек так резко оборвал разговор? Какое ему дело до южных баек? И почему от него веет таким холодом, будто он сам из тех мест, о которых рассказывают страшилки?

Рыжий купец наконец откашлялся и прошептал, наклонившись к Хельге:

— Ты это... не связывайся с ним, девонька. Чуждый он. Такие слушать любят, а говорить — нет.

Хельга кивнула, но в душе занозой засело имя: Богдан. И пёс. И гиблое место, откуда он вернулся.

Пир продолжался, но Хельга больше не могла ни есть, ни пить. Она сидела, смотрела на огонь и ждала, когда можно будет уйти.

***

Ночью ей приснился сон.

Она летела.

Не во сне — по-настоящему. Ветер бил в лицо, холодный, острый, режущий. Под ней проносились скалы — чёрные, голые, с белыми шапками снега. Пропасти, ледники, трещины, уходящие вниз, в вечную тьму. И ни души вокруг. Только горы, только небо, только бескрайний, застывший мир.

И вдруг — ЗОВ.

Он не был голосом в привычном смысле. Это был звук, проходящий сквозь всё тело, отзывающийся в каждой кости, в каждой жилке. Низкий, тягучий, древний — такой древний, что, казалось, сами горы помнили его рождение.

В нём не было слов, но она понимала.

Кто-то зовёт.

Кто-то большой, одинокий, потерянный.

Она хотела ответить — крикнуть, позвать в ответ, — но не знала как. Зов повторился, теперь ближе. И в тот же миг из темноты проступили ГЛАЗА.

Огромные, золотые, с вертикальным зрачком, они смотрели прямо на неё. В них не было злобы, только печаль — и откуда-то Хельга знала, что он видит каждую веснушку на её лице, каждый рыжий волос, выбившийся из косы.

Голос спросил:

«Ты слышишь?»

Хельга закричала.

Она проснулась, вскочив на постели. Сердце колотилось так, что, казалось, грудь сейчас разорвётся. Тело было мокрым от пота, рубаха прилипла к спине. За окном всё так же выл ветер, в щель между ставнями пробивался холодный лунный свет.

Она подбежала к окну, распахнула ставни. Ночь стояла над миром. На севере, над горами, клубились тучи, и на их фоне, на мгновение, ей показалось, что мелькнула огромная тень — длинная, крылатая, исчезающая во тьме.

Или просто облака.

Она долго стояла у окна, вглядываясь в ночь. Дышала глубоко, успокаивая сердце. Зов больше не повторялся, но остался в груди — как заноза, как зарубка на память.

Она не уснула до утра.

***

Утро выдалось серым, ветреным. Хельга вышла во двор, стараясь выглядеть спокойной. В руках у неё был лук — старая привычка, лучшее лекарство от тревоги.

Во дворе она наткнулась на Свейна. Её личный хранитель, старый воин, сидел на скамье, чинил сбрую — штопал сыромятными ремнями порванный ремень. Пальцы его, узловатые, в шрамах, двигались медленно, но уверенно.

— Свейн, — окликнула она, подходя ближе. — Ты когда-нибудь слышал о драконах? Настоящих?

Он поднял голову, удивлённо посмотрел на неё. Бровь поползла вверх.

— Драконы? — переспросил он. — С чего это ты вдруг?

— Сон приснился, — ответила Хельга. — Странный. Будто я лечу, а кто-то зовёт меня. И глаза... огромные, золотые.

Свейн отложил сбрую, внимательно посмотрел на неё. В глазах его мелькнуло что-то — не страх, но тень давних воспоминаний.

— Садись, — сказал он тихо, кивнув на скамью рядом.

Хельга села. Свейн помолчал, глядя куда-то в сторону гор, потом заговорил — негромко, словно вспоминая вслух:

— В старых сагах поют, что драконы когда-то повелевали небом. Не просто звери — древняя сила. А лазурные драконы... они были особенные. Говорят, в те времена правители Исгарда и лазурные драконы были почти единым целым. Конунги садились на них верхом, и не было врага, способного устоять перед таким союзом.

Он перевёл взгляд на Хельгу.