Ярослав Разумовский – Чаромут (страница 2)

В избу вернулись затемно. Отец, Игнат, сидел у стола, затевая лучину. Увидев сына и вошедшего следом огромного чёрного пса, он не вздрогнул, лишь густые брови нахмурил.

– Вот и «помощник» твой, – произнёс он глухо, откладывая нож. – И что, пёс-оборотень сказки будет тебе сказывать в дороге?

Чаромут тихо заворчал, и для Богдана это вновь были слова: «Суров старик. Видал виды».

– Он не оборотень, тятя. Он… особый. И он поможет.

– Поможет? – Игнат горько усмехнулся, опираясь на свою дубовую клюку. Под столом пусто болталась штанина – память о последней сече, что оставила великого воина калекой. – Чем поможет? Укусит нечисть? Так меч надёжней.

И тут Богдан, не сдержавшись, сказал:

– Он чует след, отец! Говорит, что дорога на восток. И что Мирослава жива, но беда с ней приключилась не человеческая!

Наступила мёртвая тишина. Игнат уставился на сына, потом на пса, который лишь смотрел спокойным зелёным взглядом. Для отца это был просто внимательный, умный взгляд животного. Но связь, уверенность в голосе сына…

– Ты… ты слова его разумеешь? – тихо спросил старый воин. – Для меня – только лай да рык. А для тебя… речь?

Богдан молча кивнул.

Игнат откинулся на лавке, и лицо его внезапно постарело на десятилетие. Он долго смотрел на Богдана, будто впервые видя в нём не сына, а кого-то другого.

– В мать… – прошептал он хрипло, с невыразимой болью. – В неё пошёл…

– Сидите, – бросил он коротко и скрылся за занавеской в горницу.

Богдан и Чаромут переглянулись. В избе повисло тяжёлое, напряжённое молчание, нарушаемое лишь треском лучины.

Через некоторое время Игнат вернулся. В руках он держал длинный, узкий свёрток из посконного холста. Развернув его, он положил на стол меч. Не богатырский широченный клинок, но и не крестьянский тесак. Прямой, ясный, с простой железной гардой и рукоятью, обёрнутой вытертой кожей. Ножны были старые, потёртые, но на устье блестела серебряная насечка в виде бегущих волн.

– Дед моего деда носил, – сказал Игнат глухо, проводя ладонью по ножнам. – Говорили, добыл он этот клинок не в бою с людьми. В глухомани, на болотной кочке, сошёлся он с чудищем Навьим. И клинок тот в схватке закалился не только сталью, но и духом того чудища. Говорят, он не тупится о плоть магическую да берёт нечисть голым железом. Правда ль, байка ль – не ведаю. Сам я им только людей рубил. Но… – Он толкнул меч к Богдану. – Бери. Твоему делу он пригодится верней, чем моей ноге.

Богдан взял меч. Он был на удивление лёгким и словно бы звенел тихой, ледяной песней в его руке.

– Спасибо, тятя.

– Возвращайся, – отрезал отец. Его голос дрогнул. – С невестой княжьей, с славой, хоть ни с чем… но живым. Обещай.

– Обещаю.

Больше слов не было. Перед рассветом, когда село ещё спало, Богдан, с отцовским мечом на поясе и котомкой за плечами, стоял на краю леса. Рядом, тенью среди теней, сидел Чаромут.

Парень оглянулся на тёмные силуэты хат, на тонкую струйку дыма из их собственной трубы. Он глубоко вздохнул воздух, пахнущий домом, и повернулся к лесу, что стоял перед ними тёмной, безмолвной стеной.

– Готов? – «спросил» Чаромут, и его зелёные глаза в предрассветных сумерках вспыхнули холодным светом.

Богдан встретил его взгляд и кивнул.

– Пойдём.

И они шагнули в лес. Первый шаг – из мира привычного в мир, полный теней, магии и древних предсказаний.

Глава 2

Три дня пути оказались тремя днями разочарования. Лес, такой таинственный с околицы, внутри оказался бесконечным, сырым и утомительным. Дороги как таковой не было – лишь звериные тропы, петляющие между кочек и буреломов. Дождь, мелкий и назойливый, моросил два дня из трёх, пропитав всё: котомку, одежду, самые мысли. Воздух пах теперь не домом, а прелой корой, мокрой шерстью и вечной грибной сыростью.

Чаромут шёл впереди, его чёрная шерсть сливалась с сумерками под пологом деревьев. Он не жаловался, но Богдан видел, как тот припадает на переднюю лапу – видимо, натёр камень.

– Далеко ещё до людей? – спросил Богдан, снимая с пояса почти пустую кожаную флягу.

– Чую дым, – мысль пса пришла усталая, но чёткая. – Не охотничий. Деревенский. Жжёная глина и хлебная кислятина. Близко.

И вправду, вскоре чаща разредилась, и они вышли на косогор. Внизу, у извилистой речушки, ютилась деревушка. Не родная, с аккуратными дворами, а бедная, посаженная словно наспех: кривые избы, покосившиеся плетни, поляны, больше похожие на болотные кочки. Названия у неё, как выяснилось позже, не было. Звали просто – Залесье.

Таверной здесь служила самая большая, но оттого самая обшарпанная изба у моста. Из трубы валил густой, жирный дым, а из раскрытой двери лился тусклый свет и гул голосов. Богдан, поправив на поясе меч, переступил порог.

Тишина наступила мгновенная и тяжёлая. Пахло квашеной капустой, дёгтем и немытыми телами. За единственным длинным столом сидело человек десять мужиков. Все обернулись. Взгляды – колючие, изучающие, пустые – скользнули по его лицу, по котомке, задержались на мече. Чаромут, вошедший следом, вызвал сдержанный ропот. Где-то хмыкнули.

– Хлеба, похлёбки и ночлег, – сказал Богдан хозяйке, дородной бабе с лицом, как замшевая перчатка, опуская на стол последние несколько медяков.

Пока она собирала еду, он различал обрывки разговоров.

– …третью ночь… в постели холодно…

– …староста к батюшке ходил, тот молится…

– …уж не леший ли? Ребят малых водит…

– …ведьма это, сука, детей наших крадёт…

Дети. Пропадали дети.

В дверь грубо вошли трое. Не крестьяне. Странники, как и Богдан, но иного поля ягоды. Двое помоложе, коренастых, с тупыми, самоуверенными лицами. А впереди – старший. Лет под тридцать, с лицом, исполосованным старым сабельным шрамом от виска до подбородка. Одежда поношеная, но на одном из молодцов Богдан заметил хорошие, хоть и стоптанные, сапоги. С добычи.

Старший, которого звали Грач, присел на лавку рядом без приглашения. Его глаза, цвета мутного льда, оценивающе скользнули по Богдану.

– Далеко ли путь держишь, паренёк? – голос был хриплым, будто протёртым песком.

– По своим делам, – коротко ответил Богдан, отодвигая миску с похлёбкой.

– Дела у всех одни, – усмехнулся Грач. – Слух по дороге идёт – невесту княжую ищут. Награда жирная. Небось и ты за тем же?

Один из молодцов, рыжий и веснушчатый, фыркнул:

– С псиной да с деревянной колодкой на поясе? Ну и подарочек князю.

Богдан почувствовал, как по спине пробежал холодок ярости, но сдержался.

–Терпи. Они пахнут железом и старой кровью. Не ровня тебе в драке. Пока что, – прозвучал спокойный голос Чаромута.

– Слышал, тут дети пропадают, – переменил тему Богдан, глядя прямо на Грача.

Тот нахмурился.

– Слышал. И что?

– Может, прежде чем за тридевять земель невесту искать, тут помочь?

– Помочь? – Грач медленно выдохнул струю кислого перегара. – Мы и помогаем. Выясняем. А выясняется, что следы-то ведут не в лес, а к одной тут… отшельнице. Лесной бабе. Ведьме, проще говоря.

В избе стало ещё тише. Бабы у печи перестали шептаться.

– Батюшка наш, отец Елифан, сказывал, – вступил какой-то старик, – что она души младенческие на прокорм нечисти ворует. Молока у коров отбирает, яйца куриные вороньими делает…

– Вот и мы думаем, – подхватил Грач, и в его глазах мелькнул холодный расчёт. – Справиться с ведьмой – дело доброе. И людям помощь, и… глядишь, слава дойдёт до князя раньше, чем кто успеет невесту найти. Он посмотрел на Богдана. – Сила в числе. Присоединяйся. Доля будет.

Не успел он открыть рот, как с улицы донёсся звон колоколов. Таверна наполовину опустела.

– Позже договорим, – кинул Богдан и вместе с псом пошёл посмотреть на улицу.

Было уже затемно, прохладный весенний вечер. Люд собирался вокруг звенящей деревянной церквушки, что была центром деревни. Подойдя ближе, Богдан и Чар увидели выступающего перед людьми отца Елифана.

Вокруг, у подножия деревянных церковных ступеней, сгрудилась вся деревня – живой, дышащий стоном организм. Толпа колыхалась, разрываясь надвое: с одной стороны – женщины, прикрывавшие лица посконными рукавами, их плечи вздрагивали от беззвучных рыданий; с другой – верующие с твёрдыми, как камень, лицами, кивавшие в такт каждому слову, выходившему из храма. Их кулаки были сжаты, глаза горели не то верой, не то безумием.

Сам храм, тёмный сруб под низкой, мшистой кровлей, казался в эту ночь живым и грозным. Два огромных факела, вбитых в землю по сторонам от дверей, плясали неровными языками пламени, отбрасывая на стены и лица гигантские, корчащиеся тени. В этом зыбком свете, на самой границе тьмы и огня, стояли трое. В центре – отец Елифан, долговязый и иссохший, как зимняя ветла. Его длинная, седая борода, обычно уложенная на груди, сейчас металась по ветру, словно отдельное существо. А по бокам, чуть позади, замерли двое в непривычных одеяниях: не грубые деревенские кафтаны, а строгие, чёрные рясы с алыми, как запёкшаяся кровь, нашивками на груди и плечах. Их лица, освещённые снизу, были непроницаемы и холодны, будто высечены из речного булыжника.

– Инквизиторы, – прошипел знакомый, полный глухой ненависти голос. Чаромут, невидимый в кромешной тьме за изгородью, прижался к его ноге. – Слуги огня и железа. Ужасные люди, Богдан. Они не ищут правды. Они выращивают страх. И кормятся им.

В этот момент отец Елифан воздел руки. Факелы затрещали, выплеснув в ночь сноп искр.