Ярослав Питерский – Мятежный август (страница 5)
Так, что ты предлагаешь конкретно? Ты нам, только какие–то страшилки рассказываешь! Рисуешь перспективы нашего туманного будущего и всё, все тут уже прекрасно поняли, что оно может быть весьма интересным! Ты конкретику давай!
Конкретно, я предлагаю, не подчинятся указаниям городского управления, создать временное руководство отдела, связаться с Москвой и подчинятся непосредственно распоряжениям правительства Ельцина, Рудского и Хасбулатова! При этом поддерживать порядок в районе, выезжать на все преступления и происшествия, что бы нас потом не обвинили в неисполнении своих должностных обязанностей!
Ты сам понимаешь, что предлагаешь!? Это ведь статья! Должностное преступление! А при чрезвычаловке это вообще вышкой пахнет! спокойно, как настоящий следователь профессионал сказала ему Любимова.
Да, я согласен, но возникает вопрос, кто объявил это чрезвычайное положение? Бунтовщики и предатели?! Люди, скинувшие Горбачева?! парировал Малахов.
Да так-то оно так. Но, а если они победят? Если они возьмут вверх? Если их поддержит армия, эмвэдэ, кагэбэ? Ведь в состав этого сраного гэкачепе входят все силовые министры! А они далеко не дураки! Они, уже, наверное, все важные приказы подписали! В Москве, наверное, уже танки на улицах! Они наверняка давно к этому готовились. А ты о других подумал? Ну ладно у девчонок и Зайца нет мужей и детей, а у меня и у тебя, да и у Василия по двое, ты о них подумал? Серов говорил это, пристально смотря Малахову в глаза.
Но Андрей выдержал взгляд и ответил:
Да, я все обдумал. Риск конечно велик. Они, когда придут в себя и пережуют информацию, конечно омон поднимут, шутка ли бунт! Но на штурм они не решатся до того времени, пока не станет ясна ситуация в Москве. Если там будет все нормально, а у меня на это большие надежды, то, не какого, состава преступления, в нашем поступке нет! Более того, мы окажемся в выигрышном положении, герои как ни как! Останется только награды получить! Пот очередному званию и тепленькому месту!
Так ты нас только ради этого, на эту авантюру и подбиваешь? возмутилась Пучкова.
А ты что думала девочка, я на старости лет буду здесь в героев играть? Чушь, какая! Из всего надо делать выгоду!
В комнате воцарилась тишина. Малахов вновь повернулся к окну. На улице стояла прекрасная погода. На небе не облачка. Природа словно издевалась над всеми в этот день и шептала: «налей да выпей».
«Эх, на озеро бы сейчас!» – подумал Андрей.
Но словно встрепенувшись, он тут же спросил:
Ну, что решили?
Малахов произнес это, чувствуя, что начинает волноваться. И особенное волнение он испытывал за Серова.
Первым ответил Зайцев:
Ну, ладно. Бунтовать, так бунтовать! Вспомните, когда Хруща сняли, никто не пискнул, а что потом началось?
Не бунтовать, а выполнять свой долг перед законным президентом и правительством! поправил его Малахов.
Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Я с тобой Петрович! вслед за Зайцевым поддержала Малахова Пучкова.
Ну, Люда! Если ты и на этот раз втянула меня в историю с географией?! Я тебе этого никогда не прощу! За! глядя на Пучкову, сказала Любимова.
Серов и Тунцов молчали.
Ну, а как вы? Малахов вопросительно уставился на Серова.
Ему было особенно важно, чтобы поддержал именно он.
Ну, хорошо, что мы будем делать? Проголосовать одно, а дальше-то что? после этих слов Серова, у Малахова упал камень с души.
Он понял, что ответив так, старый хитрый опер поддержал его.
Пока не будем делать никаких резких движений. Обычное дежурство. Потихоньку разузнаем о настроении в отделе и постараемся по мере возможности привлечь на свою сторону как можно больше людей. Но тянуть долго тоже нельзя. Максимум два часа. Больше опасно, могут вернуться начальники. Поэтому пока по району из преступлений ничего нет, расходитесь по кабинетам, нюхайте, чем дышит отдел, ведите потихоньку агитацию, склоняйте на нашу сторону как можно больше народу. Но действуйте аккуратно, иначе нам труба!
И тут раздался кашель Тунцова. Григорий словно напомнил всем, что он тоже имеет право голоса, сотрясанием легких, склонным перерасти в рвоту. Но феномен Тунцова заключался в том, что он умел держаться на грани. Хотя лицо его побагровело, а из глаз катились слезы, Гриша сдержал себя, вовремя сделав несколько глотков жухлой воды из графина.
Поставив стеклянный сосуд на подоконник, Тунцов, невинным голосом сказал:
Вода-то старая, надо бы новой водички набрать, да и вообще, душно здесь. Давайте хоть окно приоткроем.
Ты не уходи от темы, ты с нами или нет? потребовал Малахов.
А, что я погоды не делаю, хотя конечно хорошей был бы рад. Зачем сегодня такую погоду портить? Солнце всегда лучше, чем дождь! замысловато ответил Тунцов.
Но все поняли смысл его слов.
Ну, что на этом и закончим? Расходимся и действуем, как договорились! О малейших, хоть каких ни будь, отклонениях докладывать мне! Малахов дал понять всем, что он главный в этой затеи.
Все направились к выходу. Лишь Серов остался сидеть. Андрей догадался, что он хочет поговорить с ним один на один.
***
Олесь Иванович Геращенко, седой коренастый мужчина в темном помятом костюме, стоял возле длинного стола покрытого красной скатертью. Олесь Иванович, волновался и это было видно по постоянному подергиванию мышцы не его правой щеке. Она ходила ходуном, не давая Геращенко четко выговаривать слова.
– Мы, товарищи братья, живем, как оказывается в замечательное время! Мы с вами будем творить историю!! – Олесь Иванович задрал руку вверх, нелепо вытянув указательный палец.
В небольшой комнате сидело еще с десяток человек. Они задергали руками, хлопали в ладоши и завыли, словно футбольные болельщики на стадионе. Воодушевившись такой поддержкой присутствующих, Олесь Иванович, по-актерски кивнул головой и насупив свои густые брови, поправил очки на переносице. Во рту его пересохло, поэтому Геращенко схватил с центра стола большой ребристый графин и сделал несколько больших глотков из горлышка.
– Так, вот товарищи братья! Я объявляю вам об историческом решении, об историческом событии!
Присутствующие опять заулюлюкали и захлопали в ладоши. Кто-то даже затопал каблуками по дощатому полу. Олесь Иванович удовлетворенно окинул взглядом помещение, и, вытянув вперед ладонь, дал знак, что бы воцарилась тишина.
– Тихо товарищи братья тихо!!! Я! Олесь Геращенко, председатель верховного цэ-ка городской организации космических коммунистов и депутат городского совета! Объявляю! Нами, цэ-ка принято решение о захвате руководящих должностных лиц города и области!!!
В комнате опять завизжали и застучали. Геращенко даже на секунду оглох от этой звуковой вакханалии, но, тем не менее, он испытал настоящее наслаждение от этого секундного триумфа от своей речи. На глазах Олеся Ивановича выступили слезы умиления. К этому он шел давно, как давно он к этому шел.
Олесь Иванович Геращенко был убежденным коммунистом и ленинцем. С детства он воспитывался родителями по принципам марксистко-ленинской идеологии. Его отец Иван Геращенко, заслуженный работник сельского хозяйства, был почетным дояром района и бессменным депутатом райсовета. Папа влился в ряды активистов–партийщиков после мрачных годов коллективизации, когда под его чутким руководством был отправлен в ГУЛАГ, не один односельчанин, не пожелавший вступать в коммуну. Мама Олеся Ивановича, Клавдия Петровна, была комсомольской активисткой приехавшая по путевки ВКПБ ликвидировать неграмотность в деревне. Правда, с ликвидацией у нее получился конфуз. Индивидуально занимаясь с малограмотным дояром Иваном Геращенко, она не подрасчетала силы упрямого и напористого ученика. Через два месяца Иван Геращенко подарил ей материнское чувство вместе с тугим и округлым животиком. После родов мамаша так и осталась в деревне.
Сына родители назвали Олесем по неизвестной причине. Поговаривали даже, что почетный дояр, напившись, приперся в ЗАГС и думая, что у него девочка записал приплод как Олесю. Но через неделю запоя дояру сказали, что у него все-таки сын. Имя папаша менять не стал, переправив лишь последнюю букву с «я» на мягкий знак.
Детство у Олеся Ивановича было суровое. Папа постоянно готовил его к мировой революции, закаляя сына телом и душей. По утрам заставлял обливаться холодной водой, а целыми днями зубрить книги по марксизму и ленинизму. Но как не странно Олег Иванович не противился таким экзекуциям, напротив, он с удовольствием прочитал «Капитал» от корки до корки и испытал настоящее облегчение души. Поле этой толстенной книжищи, полное собрание сочинений Ленина для него было словно беллетристика. Из художественной литературы Олесь Иванович читал только пролетарских писателей. Даже к Алексею Толстому, с его «Хождению по мукам» он относился пренебрежительно, говоря, что у Толстого «проскакивает буржуазная жилка – ностальгии по прошлому», особенно в первой части «Сестры».
Не мудрено, что к своему совершеннолетию, Олесь Иванович решил стать писателем. Но попробовав себя в прозе, он разочаровался. Писать длинные романы ему было скучно. И Олесь Иванович переквалифицировался в поэты. Отец помог ему поступить на филологический факультет в Томский университет, где Олесь Иванович закалял свой природный дар пролетарского поэта. Но писать стихи тоже было трудно, поскольку приходилось заниматься еще и комсомольской работой. Олеся Геращенко выбрали секретарем комсомольской организации университета. Так и разрывался Олесь Иванович между творчеством и общественной работой. Но, тем не менее, уже к диплому, Олесь Геращенко закончил свой первый сборник стихов под броским названием «Мозолистый кулак». А за одно, из самых, как говорили местные городские критики, лучших стихотворений «Смерть электрика», Геращенко даже получил премию от областной организации литераторов. Сам Олесь Иванович очень любил свое произведение и постоянно читал вслух строки из «Смерти электрика»: