Ярослав Петричкович – Quantum Deus (страница 6)

Флориэль

Господа беспокоить не стали. Зациклили ролик с презентацией Луксиэля в наших блоках обработки, и Адам стал миллионы раз приплывать к Господу со своим дурацким букетиком. Для нас это был рабочий эскиз проекта.

Внезапно Луксиэль опять начал истерить. У него случился тахионно-темпоральный глюк, он обзывал Адама кроликом и шипел на него загадочным ругательством:

– У-у-у, мультя-я-яшка!..

Тем не менее работал он хорошо, хотя с художниками всегда проблемы. Заносит творцов. Мы попробовали: самокопирующийся квазикод на фононной решётке, нейтринные петли с вложенными правилами отбора, самособирающуюся цепочку из информационных пакетов с обратной мутацией, экзотическую штуку, которая начиналась как молекула, а заканчивалась как процесс, термостабильные модулируемые фигли с четырьмя видами коммутации, роевые фермионные облака, нейтринные художественные ансамбли, кварковые самосупчики и ещё, ещё, ещё…

Адам то разбухал за пределы обычной планетарной системы, то сжимался до размеров альфа-частицы[51], то светился жёстким рентгеном, то вдруг становился подозрительно голубым. Эдем корчило в разных измерениях: сплющивало, разрывало, дезинтегрировало, раскаляло и замораживало. Луксиэль то бился в конвульсиях, то хохотал, как плутоний во время распада, то матерился, как Сам Господь в торжественных случаях, то хныкал, как белый карлик[52]. В конце концов мы сели в кружок. Оректон высказал общее мнение:

– Пипец… Слышь, Кассавель, – сказал он, потупив планковые[53] сенсоры, – может, сходишь к Господу? Твоя была идея…

Я пошёл. Господь был у Себя в кабинете. Я с трудом протиснулся сквозь топологическую щель между шестью недосвёрнутыми измерениями и застал Его сидящим на полу. Он задумчиво просеивал между всеми Своими множественными пальцами прах прежних миров. На меня Он не обернулся, просто развернул три пространства, и я увидел Его согбенную спину.

– Ладно, – вздохнул Он спокойно, – Я всё знаю, Кассавель. Я ж Отец, и вы – Мои родные ипостаси. И это Моя отцовственность. Но ведь должен быть выход. Что-то ведь вы нащупали с этой жизнью. Может, и получится…

Он задумался надолго. А потом породил Флориэля. Ударил по кризису увеличением инвестиций и расширением команды. Настоящий Начальник. Я молча ждал.

– Забирай Флориэля.

Господь развернул все шесть измерений, и мы с Флориэлем беспрепятственно вышли. Молча. Спрашивать о планах Господних я не стал. А нас стало четверо. Разберёмся.

Все опять собрались в кружок. В центре вещал Флориэль (мы даже не стали выяснять, из чего его Господь слепил: дарёному архангелу в спецификацию не смотрят) и сопровождал свои речи развёрнутыми в пространстве яркими голограммами:

– Надо что-то простое, но способное порождать немыслимую комбинаторную и организованную сложность. Я долго думал (и когда успел?) и решил: нам подойдёт углерод.

В центре вспыхнула схема атома углерода. И вдруг атомы начали сцепляться друг с другом – в пары, тройки, цепочки с колечками, матрицы, узлы и клубки. Клубки усложнялись, разрастались, сворачивались в петли и разворачивались в решётки. К углероду с удовольствием присоединялись другие элементы, отчего весь этот грандиозный копошащийся ком и впрямь выглядел живым. Вдруг он взорвался – и во Вселенную хлынули извивающиеся кусочки сложности.

– Углерод гениально совершенен. Он образует четыре устойчивые связи, этого достаточно, чтобы быть бесконечно разнообразным. Он гнётся, тянется, образует цепи, кольца, решётки – но не разрушается от первой же флуктуации. Он собирается в молекулы, – продолжал Флориэль, – а молекулы – в языки, память, алгоритмы и глюки. На нём можно построить механизмы, которые не повторяются. Углерод – это реальный взрыв сложности при сохранении термодинамической устойчивости. Из него получаются длинные цепи, автокатализаторы[54], переплетённые инструкции, тонкие мембраны, гибкие оболочки и Бог знает что ещё… Моя прелесть.

Я не обещаю вечности. Но обещаю разнообразие, экспоненциальную запутанность и необратимость. Я обещаю страдания, радости, мутации, эволюцию и споры о смысле жизни. Ударим углеродом по скуке и энтропии!

В симуляции Вселенной тонко звенящим эхом, с допустимой скоростью, куда-то к её пределам улетали негаснущие искорки жизни…

Луксиэль захлопал всеми своими лепестками и заливисто, по-детски засмеялся. Мы с Оректоном всё поняли, конечно, – не идиоты, а реальные ипостаси, – но, чтобы не потерять лицо, задали пару вопросов.

– Ну а почему не кремний? – блеснул эрудицией Оректон.

– Кремний? – отозвался Флориэль презрительно. – Связи хилые, цепи хрупкие, в воде разваливается. А без воды не получается. Кирпичи бы делать из вашего кремния.

Я помолчал, а потом спросил:

– Ну да, твоя «прелесть» позволяет строить сложное. Нам и колода мировых постоянных позволяла. Тоже всё можно было наворотить. И мы с Господом наворотили. Увязли по самые лептонные[55] уши. Так и тут: мы ведь не знаем, что именно строить. И как? Опять – научным перебором, на ощупь? Всё как в прошлые разы? Знаем. Творили.

Флориэль немного помолчал, потом ответил как-то очень серьёзно:

– Нам не нужно создавать Вселенную целиком. Не надо выстраивать каждую сложность, каждую структуру – это дурацкая затея. Мы не можем и не должны нести ответственность за каждую частицу во Вселенной. Углерод даёт нам возможность отпустить материю на свободу, и она сама будет решать – как и зачем. Она сама породит смыслы, будет ошибаться, повторяться, адаптироваться и вырабатывать собственные критерии развития. Она сама справится с энтропией.

Это была хоть какая-то, пусть и невнятная, программа борьбы с энтропией, и мы единогласно признали Флориэля главным.

Проект «Жизнь»

Флориэль сначала затребовал углерод в довольно скромных количествах. Создавать и настраивать специальную вселенную с подходящей колодой констант для товарного производства углерода мы с Оректоном пока не стали. Я быстренько набросал рабочую схемку, и Оректон принялся собирать атомы углерода вручную: протон за протоном, нейтрон за нейтроном, ну и облачко электронов вокруг, как положено. В отсутствие настроенных калибровочных полей Оректон скреплял атомы божественной слюной. Эти атомные одуванчики мы бережно передавали Флориэлю, а тот с непостижимой скоростью лепил из них молекулярные конструкты.

Правда, одного углерода ему явно не хватало, и он стал присоединять к углероду им же придуманные атомы-симулякры[56]. Получались странные гибриды реальных атомов и симулякров.

Оставленный без присмотра Луксиэль всё мультяшное время проводил с Адамом. Художник вырядился в новый творческий облик – слегка размытый адамоподобный контур, переливающийся всеми оттенками белого. Контур венчали огромные полупрозрачные лепестки. Иногда он пошевеливал ими и плавно перелетал с места на место. Луксиэль водил Адама по Эдему за руку. Указывая на травинки, цветочки, камушки и блёстки пылинок в воздухе, он модулировал пространство каким-то нежным кодом. Иногда мультяшки подолгу сидели рядом у ручья, и казалось, что они… беседуют. Что-то было не так, но я тогда не придал этому значения.

Нам было не до того. Оректон сгорал на работе. Флориэлю уже не хватало тактов мультяшного времени. Склады забивались неупорядоченными конструктами, и я начал их систематизировать. Появились полки с пометками: «бензофейны», «аромурины», «поликуражины», «алконы», «шулерены», «слюматиды», «глюмоны», «формуроны» и даже «стабильные офигены».

Я взялся помогать Оректону, который оказался слабым звеном в нашей цепи. Кустарь, одним словом. Я оптимизировал процессы, повысил производительность труда, ввёл очень сильное взаимодействие, и нуклоны в атомах углерода начали слипаться сами, со слюной, конечно. Правда, долго пришлось подстраивать уровень поля: то ядра не склеивались вообще, даже со слюной, то, наоборот, слипались в какой-то мерзкий ком – причём все нуклоны, которые были на столе.

Потом захлебнулся Флориэль. Он уже не успевал вручную собирать поступающий от нас с Оректоном углерод. Я тоже начал затовариваться – конструкты слипались смыслами. Особенно левые и правые. Выглядели одинаково, но закручивались в разные стороны. Просто херальность[57] какая-то!

На полках со стабильными офигенами, особенно теми, что слиплись из трёх-четырёх смыслов, некоторые конструкции начали сами сползать на пол и самоклассифицироваться.

Я показал странные офигены Флориэлю, и тот радостно констатировал:

– Преджизненная динамика!

На этом оптимистичном шаге мы остановили наш кустарный конвейер и собрались в кружок. Луксиэля не пригласили. Я выступил и сказал, что нужна радикальная перестройка процессов и это потребует создания принципиально новых вселенных, специализированных на поставке энергии и переработке информации. Но расчёты по созданию таких вселенных сами по себе потребуют энергии, сопоставимой с будущей генерацией. Петля. Парадокс Кассавеля. И решить эту задачу я смогу, только если поднять мой уровень до метаинтеллекта. Все уважительно закивали. Но послали к Господу за метаинтеллектом, если я такой недостаточно умный.

Я вздохнул и понял, что не отдуркуюсь. Господь не развоплотит, конечно (ипостась всё-таки), но вот какую-нибудь симбиотическую или паразитическую пакость устроить вполне может из благих побуждений. Подсадит пару самосознательных модулей, якобы для оптимизации внутренних процессов, и будешь потом шизорезонансами маяться.