Ярослав Петричкович – Quantum Deus (страница 8)
Пока всё кипело, мы с Оректоном и примкнувшим Луксиэлем заворожённо глядели в технологические окна печей: вспышки, звёзды, галактики, как шампанское из ниоткуда. У Луксиэля прошёл лёгкий ретроглюк с привкусом коньяка и доброй собакой.
Флориэль тем временем сварил воду и ошалел от радости: бегал по лаборатории в намокшем халате и с подмоченными лепестками, визжал и брызгался. Команда не отставала. Оректон с Луксиэлем набрали воды и отправились в Эдем. Оректон залил водой ручьи, озёра и тучи. Луксиэль сделал из воды слёзы Адама, попробовал на вкус и сказал:
– Чего-то не хватает…
Мы подтянулись порадоваться. Материя впервые проникла в мультяшный Эдем.
Флориэль осваивал поток элементов. Колбы превратились в кубы, змеевики, баки, резервуары, всё обросло трубками, клапанами, искрами, в чаны ссыпались груды элементов. Сам Флориэль, заляпанный, в прожжённом халате, выуживал оттуда сопли, комки, сгустки, слизь; рассматривал их, морщился и бросал обратно. Виталист пытался стимулировать коллектив то животворящей бранью, то премиальными лепестками, то показательными развоплощениями. Ничего не получалось. Луксиэль не выдержал и заистерил, потом предложил встроить ипсам симуляторы метаболизма и побаловать отличившихся чистейшим этанолом из перегонного куба. Ипсы баловались с удовольствием, но лучше не становилось.
Мы пытались вычленить в этом потоке нежизнеформ хоть что-то перспективное, но всё напоминало старые попытки создать с Господом нечто нескучное наобум. Опять тупик, опять комбинаторный взрыв! Даже с новым оборудованием мы уткнулись в предел.
Флориэль с каждым кадром требовал новые лимиты и по энергии, и по обработке информации. Оректон еле успевал подключать всё новые инфотроны и синтропы. Количество зелёных ипсов нарастало взрывообразно, пришлось вводить ранги, иерархии, статусы. Всё погрязло в интригах и склоках, миросозидание превращалось в корпоративный кошмар.
Обессиленные, раздражённые и перегретые, мы снова собрались в конференц-кружок. В Эдеме нарастал бардак. Зелёные ипсы жаловались, конфликтовали, организовали профсоюз и требовали равенства, полного метаболизма и смысла происходящего. Энергия утекала, божественная слюна заканчивалась, структура управления расползалась в мезонный кисель. Флориэль, не обращая внимания ни на что, маниакально наращивал поток синтеза, уверяя, что «вот-вот схватит» жизнь в потоке углеводородной слизи. Его лаборатории бурлили, но производили то ли нефть, то ли уголь. Луксиэль нервничал. Я напоминал, что мы просили жизнь, а не сырьё для будущей индустриализации.
Оректон выступал горячо, как всегда: настаивал, что погасить печь и дурак может, а вот задуть потом – надорвёшься! Но если не гасить, то надо откачивать элементы: иначе они слипаются, бахают сверхновыми, и всё может снести к едрене плазме; а если просто оставить, то, возможно, начнётся самопроизвольный техногенез[63], вплоть до самоплодящихся ядерных механоидов. Он был против остановки и требовал продолжения проекта:
– Даёшь Жизнь! Пятикадровку в четыре кадра!
Луксиэль предложил просто дорисовать жизнь, но тут остальные потребовали, чтобы он засунул свои мурзилки себе в чёрную дыру, мы и с предыдущими рисунками ещё не расхлебались. Приплыли. Бифуркация[64]. Мы не пришли к согласию. Решение отложили. Останавливать печи пока не стали и перевели их в минимальный режим. Синтропы закоротили на инфотроны. Инфотроны теперь перерабатывали псевдоинформацию – специально сгенерированные метафизические символьные сплетни и инфофейки. Ипсов отправили в отпуск в пиксельные поля. Мы поникли и впали в когнитивный ступор. Я вздохнул и сказал, что кризис опять экзистенциональный и надо нам всем на Божий суд.
Новичок
Господь снизошёл сам. На Его устах, специально организованных к моменту, появилась лёгкая улыбка.
– Ну что, мальчики, натворились? – с ехидцей молвил Он.
Мы понурили адамообразные головы и развели руками.
– Ладно. Может, и Я, Старик, на что сгожусь, – съёрничал Он и вывел из-за спины новую ипостась: – Знакомьтесь, это – Сатанель. Он вам поможет.
И медленно растворился в пространстве. Лаконично, однако. Мы растерянно смотрели на Сатанеля. Он спокойно и чуть иронично глядел на нас. Был, как и мы, в адамовом обличье: худощавый, невзрачный, в новеньком фиолетовом балахоне.
– Э-э-э… привет, – первым очнулся Луксиэль.
– Ты зачем? – рубанул Оректон.
– Что умеешь? – добавил Флориэль.
Я промолчал.
– Да… по мелочи. Уж так получилось, – ответил Сатанель густым басом и развёл руки с добрыми, подозрительно огромными ладонями.
«Вот и поговорили, – подумал я, – интеллектуалы Божьи».
Все молча двинулись к биокомплексу. На вопрос «Что дальше?» Сатанель предложил просто продолжить работу. Мы стали объяснять ему про тупик, про перегруз и шлак, но он лишь махнул рукой:
– Пробьёмся с Божьей помощью…
Мы восстановили энергетику и запустили комплекс. Мир усложнялся. Некоторые пузырьки начали стабилизироваться, формируя зачатки мембран, в осадках отмечались устойчивые границы фаз. Появились первые замкнутые структуры, сохранявшие внутреннюю среду. Флориэль носился как электрон вокруг ядра. Вдруг он выхватил из вспененного раствора тонкую извивающуюся нить: она чего-то подозрительно хотела. Он аккуратно выложил нить на биостол и начал наблюдать. Нить не слушалась, но действовала. Ошибалась, но повторялась. Флориэль в восторге хлопал по панели, бросал на неё аминокислоты, смотрел, как нить выбирает. – Рибонуклеиновая кислота[65], – прошептал как-то отстранённо Луксиэль.
«Совсем у художника крыша поехала», – подумали остальные, но спорить не стали, сократили только до РНК.
Все формулы проецировались в общую память проекта. Я вывалился из Эдема в сверхпространство, подключил инфотроны, пересчитал вероятности появления РНК и впал в локальный минимум причинности. Сложные молекулы не могли появиться в обозримое кадровое время. Даже с подключением всех вселенных инфотрона. Изменилось поле вероятности. Доселе равномерное, оно изогнулось, создавало какие-то странные узлы, пики, воронки. Что-то произошло с вероятностями, или… кто-то.
И я всё понял. Сатанель! Это он исказил вероятность. Туз в Господнем рукаве. Чёртик из табакерки. Значит, Господь и в самом начале творения мог всё ускорить и не делать из меня тупого задрота. Но не стал. Обидно как-то… Свёрнутые ипостаси?
Божественные принципы? Воистину, Господь так же неисчерпаем, как истинный вакуум.
Я вернулся в Эдем.
– Как ты это делаешь? – спросил я Сатанеля.
Тот только улыбнулся:
– Дар Божий, как у всех.
В лаборатории тем временем пошли первые зачатки метаболизма. Какие-то соединения начали питать друг друга, в одной пробирке появился пузырёк, внутри которого РНК повторялась устойчивее, чем снаружи.
Но постепенно поле вероятности перестало клубиться локальными пиками, и всё вернулось на круги своя. Под нашими взглядами Сатанель лишь беспомощно развёл руками и сказал, что долго не может: божественной слюны не хватает. И правда, на искажение вероятности ушла просто цистерна. Опять ведь к Господу идти.
Флориэль вздохнул. Было обидно, но принцип он уже понял, забрал одну из лучших РНК-нитей, расчертил её поведение, усилил спаривание, добавил жёсткость, потом ухватил в обе руки по длинной верёвке и сблизил их. Верёвки тотчас слиплись вместе в какую-то пружину.
– Дезоксирибонуклеиновая кислота[66], – меланхолично отметил Луксиэль.
Откуда у него в матрице весь этот когнитивный мусор, мы не знали, но спорить с художником – что кварки расщеплять. Укоротили только до ДНК. Дальше пошло по накатанной. Флориэль создал простейшую оболочку из жирных кислот, чтобы не расплывалось. Получился прокариот[67] – как бы без внутренней мебели, но с дверьми. Внутри – ДНК, а снаружи – остальной мир.
Флориэль вдохновенно творил. Подсунул рибосомы, скрутил первые ферменты. Появился метаболизм – уже регулярный, а не случайный. И всё задышало. Он создал ядро, мембраны, митохондрию, сперва просто как нагреватель, а потом и собственную ДНК туда сунул. Так появились эукариоты[68] – пафосные существа с отделами, папками, архивами и вентиляцией. Уже не просто жизнь, а целая организация.
– Как-то оживилось всё, – пробормотал Флориэль и уткнулся в микроскоп. В пробирке № 3178990 два простейших сгустка слились и заворковали.
Эволюция
Оректон построил для Флориэля миллионы ангаров. Я со своими ипсами, с крепким словом и божественной слюной едва успевал подстраивать локальные мировые константы для каждого. Сначала было весело: мы часто собирались вместе на исходе кадра, чтобы посмотреть через мезастекло сразу во все миллионы ангаров. Матрицы позволяли. Это было необычайно – сущности возникали, отливались в причудливые формы, боролись, приспосабливались, умирали. Даже затейник Луксиэль замирал перед фантазией Жизни. Но со временем всё поскучнело. В каждом ангаре жизнь застыла в одной из форм – своя эволюция, своя среда, свои закономерности. Везде процесс шёл к устойчивости. Организмы приспосабливались, закреплялись, переставали меняться. В каждом ангаре вырастал свой супердоминант[69] и гнобил всех остальных. Тогда Флориэль сконструировал кусочки биокода, которые Луксиэль назвал вирусами, и запустил по ангарам, чтобы взбодрить процессы. Но и вирусная эволюция заглохла. Всё скатывалось к локальной устойчивости. Рассматривать в ангарах одни и те же живорожи нам стало неинтересно.