Ярослав Петричкович – Quantum Deus (страница 16)

Столбики Чжэу Лянь

Канцелярия зерновых подсчётов провинции Жаочжоу утопала в пыли свитков. У входа висел плакат, на котором иероглифы «порядок» были выведены с такой неотвратимостью, будто держали всё это здание. На верхнем этаже господин Тан Сюнь топал в мягких войлочных башмаках и требовал:

– Итог в трёх строчках! Сначала – сбор, потом – раздача, потом – остаток! И быстро – мы уже опаздываем с отчётом! Лянь, а тебя, ленивец, уже ждут розги из молодого бамбука. Побереги задницу!

Этажом ниже Чжэу Лянь ещё ниже склонился за низким столиком, кисточка из заячьего меха замерла над листом бумаги, а на конце её повисла капля туши. Рука дрожала, и Лянь с ужасом думал, что если капля сейчас упадёт на бумагу, каждый лист которой стоил больше, чем его месячное жалованье, то розгами он не отделается. Остальные писари приподняли головы и с интересом наблюдали за каплей. К их разочарованию, капля не упала. Лянь вернул её в чернильницу, вздохнул с облегчением и возблагодарил Небо.

Худенький и маленький, с детским личиком, Лянь числа знал и любил с малолетства. Он гладил пальцами деревянные дощечки с числами в доме отца, который тоже был писарем, и дед его тоже был писарем, и Лянь тоже стал писарем. Числа под его пальцами оживали, будто лица, и он шептал:

– Один – это линия на песке.

– Два – пара башмачков.

– Три – стопка лепёшек.

– Четыре – окошко с занавесками.

– Пять – человек, раскинувший руки и ноги.

– Шесть – домик с крышей и ножками внизу.

– Семь – мотыга трудолюбивого садовника.

– Восемь – лесной шалаш.

– Девять – крючок для рыбалки.

Он складывал их в строчки или в столбики, и получалась история. Тогда он звал сестру и, не глядя на дощечки, рассказывал ей, как жил-был человек, который любил работать в саду, раскинув руки, чтобы обнять все растения. Однажды утром он нашёл у своего домика с ножками целую стопку волшебных лепёшек. «Как удивительно!» – воскликнул садовник и взял свою любимую мотыгу, чтобы пойти работать в огород. После работы он решил поделиться лепёшками. Пару штук он отнёс соседу в лесной шалаш. Вернувшись, садовник посмотрел в окошко с занавесками и увидел, что у него осталось ровно столько лепёшек, сколько створок у окна! Сестра смеялась, хлопала в ладоши, и Лянь чувствовал себя даоши[82] чисел.

Он вздохнул и понял, что не успеет с отчётом. Сложить все груды чисел ему было не под силу. Тогда он закрыл глаза, как в детстве. Вспомнил дощечки в доме отца, где числа шли в аккуратных вертикальных рядах. Лянь уже не слышал, как сверху топал Тан Сюнь. Свитки лежали кучей, иероглифы плыли у него перед глазами. И он стал брать их и выстраивать в вертикальные ряды. В левый столбец помещал единицы, правее – десятки, ещё правее – сотни, потом и тысячи. Ниже вписывал строчку из следующего свитка. Он складывал цифры в каждом столбце и, если сумма становилась больше девяти, добавлял новую строчку и записывал единичку в столбец левее – перенос.

Он больше ничего не видел и не слышал. Всё быстрее перебирал свитки и рисовал числа в столбик, не отозвался на оклики писцов, и тогда один из них сбегал наверх за господином Тан Сюнем. Тот нехотя спустился вниз и уже раскрыл рот для начальственной брани, но вид невменяемого писца за странным занятием настолько его поразил, что он просто молча смотрел за действом. Как и остальные писцы. Лянь закончил, очнулся, высушил листы веером и протянул их Тан Сюню. На листе красовался стройный итог: сбор, раздача, остаток. Три строки.

Тан Сюнь недаром был императорским чиновником: дуракам место на рисовых полях. Он повернулся к застывшей команде и велел всё пересчитать. Отложили даже главный отчёт. Одиннадцать писарей два дня и пять раз пересчитывали свитки бывшего ленивца. И трижды получили тот же результат, что и на бумаге Ляня.

На рассвете Тан Сюнь соскочил с лежанки, надел парадный халат и отправил гонца к своему начальнику – господину Ли Чжи, главному смотрителю казённых складов провинции. Спустя два часа он уже ехал сам в крытой повозке, запряжённой двумя мулами. В деревянном ларе лежал аккуратно свёрнутый свиток с записями Ляня, а рядом – дощечка с наглядным методом. Он лично повёз это в Кайфэн, столичный город округа, где заседала областная администрация. Ли Чжи, человек строгий, но любознательный, выслушал Тан Сюня и усмехнулся:

– Что ж, если даже ты понял – возможно, и я пойму.

Начальник нахмурился, вчитался и позвал своих помощников. Через три дня он вызвал посланника императора. Через месяц свитки Ляня уже лежали на письменном столе во Дворце Календарей. Император Жэньцзун[83] из династии Сун любил порядки, цифры и новые методы. Он велел переписать способ Чжэу Ляня в «Книгу Управления Провинциями», и с тех пор многие деревни впервые узнали, что зерно можно считать не только на глаз и не только по совести, – так что теперь украсть не получится.

Тан Сюня за заслуги назначили управляющим всеми домами музыкально-ароматического досуга провинции Жаочжоу, с обязанностью ввести строгий учёт, ежемесячную инвентаризацию, вертикальное суммирование клиентов, горизонтальное выравнивание тарифов и моральный контроль без вмешательства в естественные ритмы наслаждения. И Тан начал считать любовь.

Ляня сделали старшим писарем и выделили особый угол в канцелярии Жаочжоу. Он ел варёный рис с рыбой, завёл жену, животик и двух дочерей. Через два года усовершенствовал суаньпань[84] – счёты из бамбуковых палочек и бусинок. Считать во всей Поднебесной стали во много раз быстрее, поэтому в канцелярии Жаочжоу теперь работало семнадцать писарей вместо одиннадцати прежних. А новый начальник так же топал и кричал наверху. Иногда вечерами Лянь выстраивал свои любимые столбцы и рассказывал жене и дочерям новые сказки из чисел.

Ноль

Липкая жара висела над деревней, как проклятие. Жирные зелёные мухи почти безнаказанно бродили по потным бородатым лицам стражников. Парашвадха в белой чалме сидел в тени дырявого навеса и бронзовым стилусом царапал на пальмовом листе значки о податях. Толстая женщина в пыльном сари обмахивала его другим пальмовым листом. Под зависшим в небе светилом сидели в позах лотоса иссушённые до костей и черноты крестьяне – недвижные, как истуканы. Они ждали своей очереди. Двоих уже избили палками, и они стонали под деревом в окровавленных лохмотьях. Следующим двоим стражник соскоблил волосы тупым кинжалом, и те ушли, воя, с окровавленными лысыми черепами. Пятый стоял перед Парашвадхой – тощий, как засохший шест, с растрескавшимися губами – и молчал. На усталый вопрос сборщика он только согнул кольцом заскорузлые пальцы с грязными ногтями.

«Опять ничего, – с тоской подумал Парашвадха. – Пятый крестьянин, пятое кольцо. Сговорились они, что ли? А мне что, радже тоже кольца из пальцев показывать?»

Он, конечно, понимал: неурожай, нет риса, и самим бы этим скелетам дожить до сбора урожая. Но раджа – человек жестокий. Все дворы они уже осмотрели – добычу на одном осле можно увезти. Чиновник посмотрел на скорбную очередь, вздохнул, пересчитал плательщиков, вцарапал всех на лист и против каждого нацарапал кружок – ничего. Пусть Шива[85] и раджа разбираются. Пусто. Полный кружок.

Они вернулись в город только утром. Раджа уже не спал, но возлежал под балдахином на шёлковом ложе и попивал вино с имбирём. По его знаку стражники впустили писца из казначейства, ещё молодого и смазливого парня, с пучком пальмовых листьев, стянутых шнурком, и бронзовым стилусом за ухом.

– А, это ты, Парашвадха… Ну? – лениво бросил раджа.

Тот поклонился с почтением, но вдруг, сам не зная зачем, вытянул руку и скрутил пальцы в кольцо. Какое-то время было тихо. – Что это ты мне тут кукиш показываешь, несчастный?! – взвизгнул раджа и рывком приподнялся.

Раб с опахалом замер с разинутым ртом.

– Пусто, Владыка, – хрипло проговорил Парашвадха. – У них нет ничего. Неурожай…

Плетью его били прямо в покоях, на полу и лениво. Два раза промахнулись, один раз зацепили ухо. Парашвадха не кричал, и не из гордости, а потому что было бесполезно. Раджа зевнул, отвернулся и велел подать ещё вина с имбирём. Парашвадху выбросили во двор. Раджа засобирался на охоту. Засуетились слуги: наряжали коней, тащили луки, копья и сабли, слонов водили кругами, разминая им ноги. Сборщик, сидя на корточках, потирал побитую задницу и думал, что легко отделался. Если бы не охота, то могли бы и запороть. На кого именно собрался охотиться раджа, было неведомо, но все точно знали: не будет его во дворце дней семь, не меньше.

Какая-то лёгкая и бесшабашная весёлость охватила Парашвадху. Он подхватил свою чалму и побежал в глубь сада, к пруду с фонтаном. Все дворовые были заняты сборами. Молодой человек разделся и, постанывая от боли, голышом залез в пруд, долго и с удовольствием плескался в тёплой воде, почистил одежду, оделся и залёг в кустах. Он сорвал пару листьев туласи[86], пожевал их до мягкости, приложил тёплую зелёную кашицу к кровоточащему уху и стал ждать.

Ночь упала сразу. Было светло, а стало темно. В окнах гарема загорелись тусклые огоньки. Ночное светило ещё не набрало силу. Когда слуги прошли по саду с факелами, он нырнул в тень виноградной арки, обогнул дворец, прокрался под колоннами и залёг у окна. Он помнил, как прекрасная женщина в полупрозрачной накидке сидела там же, положив оливковый локоть на подоконник, и смотрела куда-то поверх пальм. Тогда, днём, он нёс очередной связанный пучок пальмовых листьев и вдруг почувствовал, что кто-то смотрит. Он поднял глаза, а она улыбнулась – не всем лицом, только глазами. Он даже споткнулся. И пропал… Часто приходила она в его сны: с чёрными кудрями вокруг точёного смуглого лица, с тонкими сросшимися бровями над огромными, тёмными и насмешливыми глазами. Он обнимал её, а она вырывалась и смеялась. Он вспомнил жирного раджу на шёлковом ложе, ощутил боль от ран на спине и заскрипел зубами.