Ярослав Нестеров – Запрещенная геометрия (страница 4)
– Какой результат? – спросил Каин. – Куда смотрел куратор по науке? Кто утверждал тему?
Валентин Петрович заёрзал. Его взгляд упёрся в зелёную линию на графике.
– Тема была утверждена… на локальном уровне. В рамках внутреннего резерва института. Мы же должны развивать инициативу снизу, верно? – Он попытался улыбнуться. – А куратор… вы же понимаете, у него двадцать таких институтов на контроле. Он доверяет нашей отчётности.
Вот она, система в действии, подумал Каин. Карьерист на низу боится карьериста наверху. Один закрывает глаза на нарушения, чтобы получить цифры. Другой закрывает глаза на враньё, чтобы не портить статистику. И где-то в зазоре между ними, в этой серой зоне, рождается что-то, что заставляет гения устроить демонстративный спектакль самоуничтожения.
– Мне понадобятся, – сказал Каин, вставая, – все ваши внутренние приказы за последний год. Расписания работы лабораторий. И журналы доступа. Даже к поисковым проектам.
– Но… это займёт время! – вырвалось у директора, и в его голосе впервые прозвучал чистый страх не за институт, а за себя. – У нас же план по…
– План по расследованию инцидента категории «Падающая звезда» сейчас в приоритете, – Каин произнёс это безразлично. – Ваши административные планы будут скорректированы сверху. Содействуйте. Это приказ.
Он вышел, оставив директора в кресле, который смотрел уже не на графики, а в пустоту, с тихим ужасом человека, понявшего, что идеально отлаженный механизм его маленького мирка только что провернулся с неприятным скрежетом, и винтиком в этом механизме оказался он сам.
Глава
4
Диагноз
профессионала
Каин вошёл в кабинет на три секунды раньше назначенного времени. Протокол.
Врач-профпатолог уже ждала. Она поднялась из-за стола – движение точное, без суеты. Лира Сомова. Данные из файла ожили, обрели форму, которая, как он мгновенно отметил, была безупречна с точки зрения норм и при этом… отвлекающе целостна.
Она была строгой в том смысле, в каком строг точный чертёж. Высокая, но не худая – в её осанке чувствовалась собранная, почти атлетическая готовность, как у хирурга перед долгой операцией. Черты лица – чёткие, без излишеств: прямой нос, определённая линия скул, плотно сжатые губы, не знавшие косметики ярче бесцветной гигиенической помады. Красота её была не из тех, что пестовали в салонах Арт-Корпуса. Это была красота функционального совершенства, красота отточенного скальпеля.
На правом рукаве её белого медицинского халата выделялась горизонтальная серебристая полоса, разделённая на семь секций. Четыре из них, слева направо, были заполнены матовым металлом – знак специалиста четвёртого уровня, врача-Созидателя. Символ стабильного, последовательного труда.
Волосы, убранные в безукоризненное, глубокое каре цвета холодного блонда, лежали идеальным шлемом, чёткая линия среза проходила на сантиметр ниже мочки уха – как предписывало «Руководство по внешнему виду медицинских работников 2-й категории». Ни одной выбившейся прядки.
Именно поэтому аномалия, которую Каин уловил в течение первой же секунды визуального сканирования, была так поразительна. При повороте её головы к свету монитора, когда она кивнула в ответ на его нейтральное «Доктор Сомова», в резкой тени, отброшенной идеальным срезом прически, на внутренней стороне пряди у виска, мелькнула полоска цвета, которого в палитре Арт-Корпуса не существовало. Тусклый, приглушенный свет ламп выхватил на миг не блонд, а призрачный, блекло-розовый оттенок, словно след выцветшей краски или воспоминание о чём-то ярком, тщательно спрятанном под слоем безупречного соответствия.
Это не было броским вызовом. Это был тихий манифест, адресованный, возможно, лишь ей самой. Знак, что под маской безупречного функционера живёт кто-то, кто помнит о существовании других красок, кроме серого, белого и чёрного. И этот знак Каин – чей взгляд годами тренировался замечать малейшее отклонение от шаблона, малейшую трещину в фасаде – увидел. Он не сделал заметку в планшете. Он просто занёс этот факт в тот отдел памяти, где хранились не улики, а парадоксы.
Она снова села, её лицо – снова безупречная маска специалиста. Но щель в монолите уже была обнаружена. И когда она сказала своё первое
Кабинет был образцовым снимком системы здравоохранения Легиона: ни пылинки, ни лишнего предмета. Мониторы демонстрировали не кардиограммы, а графики «коэффициента полезного действия» и «кривые стресс-накопления». Здесь не лечили болезни – здесь оптимизировали человеческий ресурс. Воздух был очищен до состояния безвкусия.
Лира Сомова ждала, её руки лежали на столе параллельно краю. Идеальный интерфейс для получения данных.
– Доктор Сомова. Дело 7-Гамма-441, – начал Каин, запуская запись на планшете. – Ваша должность и обязанности в отношении сотрудника Элиаса.
Голос её был чист, лишён обертонов, как дистиллированная вода.
– Врач-профпатолог второй категории. Контроль за соблюдением режима труда и отдыха, плановые осмотры раз в квартал, мониторинг биометрических показателей в реальном времени через систему «Вигор». При необходимости – коррекция состояния в рамках протоколов Системы Оптимизации Трудоспособности.
Она говорила, глядя чуть выше его плеча, в стену, где висел плакат с диаграммой «Пирамида эффективного восстановления».
Каин видел в ней не человека, а идеально отлаженный механизм обратной связи. Система работала. Она была её безупречным элементом.
Он задавал вопросы, она давала ответы. Даты осмотров. Показатели. Рекомендации (сбалансировать БЖУ в пайке, увеличить время на сон на 37 минут, короткий курс ноотропов серии «Когнитив-5»). Всё по регламенту. Всё разумно, эффективно, бесчеловечно в своей правильности. Здравоохранение, которое лечило не пациента, а производительность.
Затем Каин коснулся ключевого пункта.
– В ваших заключениях за последний период нет указаний на психическую нестабильность. Однако инцидент – суицид. Ваше профессиональное мнение: могли ли вы прогнозировать срыв? Были ли скрытые признаки?
Именно тогда произошёл сбой в идеальном механизме.
Не в позе, не в голосе. Во взгляде. Её серые, аналитические глаза, которые секунду назад отражали только свет мониторов, вдруг сфокусировались. Зрачки сузились. И в их глубине, за стеклянной гладью протокола, полыхнуло синим, холодным пламенем чистой, нечеловеческой ярости. Не личной обиды, не страха. Ярости учёного, который видит, как варвары топчут его лабораторию. Ярости профессионала, чью работу свели к галочке в отчёте.
– Прогнозировать, – её голос стал тише, но в нём появилась стальная проволока. – По каким параметрам, Верховный Страж? По уровню кортизола? По паттернам сна? Мои графики показывали оптимальную адаптацию к высоким нагрузкам. – Она ударила пальцем по экрану, где змеилась зелёная линия «индекса резистентности». – Система говорит: ресурс стабилен. Но система не измеряет того, что происходит здесь.
Она провела пальцем по виску, там, где под безупречным блондом таился розовый цвет.
– Она не видит, когда человек перестаёт задавать вопросы. Когда он начинает бояться не провала, а пустоты успеха. Вы спрашиваете о признаках срыва. Я видела признак исчерпания смысла. А это – диагноз, которого в моих протоколах нет. Его нет ни в одном руководстве Легиона. Потому что наша система здравоохранения, – она впервые повысила голос на полтона, и это прозвучало громче крика, – заточена на то, чтобы вернуть винтик в строй. Но она не спрашивает, зачем этому винтику крутиться.
Она откинулась на спинку кресла, дыхание ровное, но в кулаках, сжатых на коленях, белели костяшки. Ярость схлынула, сменившись ледяной, горькой усталостью.
– Вы пришли искать предателя, нарушителя Кодекса. А я могу показать вам только пациента. Которого система признала абсолютно здоровым вплоть до того момента, пока он не решил эту систему… проверить на прочность. Сгореть – это тоже форма обратной связи. Просто самая последняя.
В наступившей тишине гудели вентиляторы. Каин молчал, его мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам «угроза / не угроза», впервые столкнулся с категорией «трагедия».
И тогда его взгляд, оторвавшись от её лица, упал на единственный диссонирующий элемент в этой вселенной полированного пластика и стали. Не на стене, не на полке с медицинскими справочниками. На краю её стола, рядом с санкционированной печатью, стояла неглубокая стеклянная чаша из химической лаборатории. В ней – немного воды. И в воде – простой кленовый лист, уже начавший слегка подкручиваться по краям, но упрямо зелёный. Он был сорван явно не из одобренного оранжерейного комплекса – в нём были мелкие дырочки от насекомых, чуть неровный край.
Это не было сувениром. Это был артефакт. Свидетельство того, что доктор Лира Сомова, безупречный функционер медицинской машины, в какой-то момент вышла во внутренний дворик, нашла живое, несовершенное, противозаконно растущее дерево и, нарушив десяток правил благоустройства, сорвала с него листок. Не для пользы. Не для отчёта. Просто так. Чтобы напомнить себе, что существует иная форма жизни – неэффективная, хрупкая, не вписанная в графики, но отчаянно, упрямо зелёная.