Ярослав Калфарж – Космонавт из Богемии (страница 42)

Куржак: И как вы поступите?

Ленка П.: Сегодня днем у меня с ним сеанс связи. Я попытаюсь объяснить. Боже мой, его голос, как он будет звучать после таких новостей?

Куржак: Они его расстреляют. Но, похоже, вам необходимо с этим покончить.

Ленка П.: Удивительно, что вы не пытаетесь меня отговорить. Ради миссии и все такое.

Куржак: Признаю, время не самое удачное. Но нельзя от такого отмахиваться.

Ленка П.: От чего?

Куржак: От того, что вы чувствуете себя несчастной. И хотите это изменить. Теперь вы моя пациентка, как и Якуб. Контекст значения не имеет, моя задача – навести вас на мысль, как лучше всего поступить для вашего спокойствия.

Ленка П.: А для спокойствия Якуба?

Куржак: Конечно, ситуация уникальная, имеет место конфликт интересов. Я делаю все возможное ради Якуба, с учетом того, что он почти со мной не разговаривает. Честно говоря, проблемы вашего брака волнуют меня меньше, чем его подспудные воспоминания. Прошлая жизнь, которую он пытается преодолеть. Мне хотелось бы, чтобы он освободился.

Ленка П.: Вы неплохой человек. Мне все труднее понять, почему Якуб вас так невзлюбил.

Куржак: У меня есть теория. Я напоминаю ему человека, которого он не хочет вспоминать. А может, потому что заставляю его говорить о том, о чем он предпочел бы умолчать.

Ленка П.: Он хранит свои тайны.

Куржак: Прижимая их к груди.

Ленка П.: Я пыталась. И до сих пор пытаюсь.

Куржак: Я знаю. Как и он.

[конец]

Пльзень. Город, через который проходила передовая многих богемских войн и где производится быстро ставшее всемирно известным пиво, а на его рекламе полуобнаженные женщины несут на головах эль, словно древнюю реликвию, как будто в бутылках из зеленого стекла содержится эликсир молодости. Пльзень – яркий город с великолепной архитектурой Старого Света, но по венам его улиц пульсируют современная культура и история. Он во многом бросает вызов Праге, и ни один богемец не воспринимает это легкомысленно.

Здесь был новый дом Ленки. Мы приехали, когда город просыпался вместе с солнцем. Петр припарковался перед кондитерской в центре Пльзеня. Спрыгнув с мотоцикла на мостовую, я снова не ощутил гравитации. Даже тяжелые кубы булыжников на мостовой не могли придать сил онемевшим икрам.

– Ее дом за углом. Шестьдесят пятый номер. Квартира два. Это тот, с черной крышей…

– Петр, теперь я пойду один.

Он поколебался, но протянул мне сумку с одеждой. Я уже собрался идти, но он схватил меня за рукав, вытащил сигарету и прикурил одной рукой.

– Ты хочешь сказать, что я больше тебя не увижу?

– Не думай больше об этом, – ответил я. – Ты сделал все что мог. Я сам принял решение. Я хотел улететь.

– И что, по-твоему, будет с ней?

– Знаешь, когда мне было худо, мне казалось, что я ее выдумал. Свою большую любовь. А честно говоря, и тебя, и ЦУП, и многое другое. Когда просыпаешься в комнате, которую не узнаешь, то чувствуешь себя потерянным, правда? Представь, что ты в полной темноте идешь в сортир во дворе, на автопилоте. У твоих ног копошатся куры. Ты идешь, пока не почувствуешь знакомые ориентиры. Пока не наткнешься на паутину у двери и суетящихся кроликов, чей сон ты потревожил. Ты идешь в темноту, пока не найдешь что-то знакомое. Не знаю, что будет, Петр. Пожалуйста, думай обо мне.

Петр обнял меня за плечи, а потом вернулся к машине и уехал.

Я стоял перед дверью Ленкиной квартиры, коричневой и блестящей, похожей на дедушкину калитку в Стршеде. Там не было коврика, этого привычного, напоминающего оладушек квадратика, чтобы очиститься от городской грязи, прежде чем войти в святая святых. Я постучал, прислушался и снова постучал, мои щеки раскалились, а рубашка взмокла от пота. Я прислонился лбом к двери и постучал еще раз. Что скажет Ленка, когда откроет дверь? Наверное, я выглядел ужасно, почти неузнаваемо, совсем не тем человеком, за которого она выходила замуж. Я оттолкнулся от двери и выпрямил спину. Может, мне ничего и не надо говорить. Может, она так обрадуется, увидев меня живым, что не будет ждать ответа.

Я потянулся к дверному косяку, где Ленка обычно хранила ключ, когда мы жили вместе, – она так боялась, что забудет ключи и останется снаружи, как однажды в детстве, когда ее родителей не было в городе, а на улицах полно незнакомцев. Я нащупал пальцами прохладу латуни, взял ключ и вставил его в замочную скважину. Я вошел в Ленкин мир.

Квартира представляла собой анфиладу из четырех комнат без дверей. Я вошел в кабинет. На полках стояли книги, которые принадлежали только ей, романы со всех концов света, а мои научные книги пропали. Даже по литературе было видно, что я собирался покорить внеземные миры, а она хотела изучить каждый миллиметр планеты, которую я так стремился покинуть. Я положил ладони на книги, вспоминая те молчаливые вечера, когда наши руки смыкались, а мы читали, пока нас не сморит сон, страницы путались с простынями и ладонями.

В следующей комнате была ее спальня. Кровать не наша, только ее – меньше размером, а ямка в центре предполагала, что Ленка спала, с комфортом разместившись посередине. Постель аккуратно заправлена – ее утренний ритуал. Над кроватью висела картина, которую я никогда не видел, – летящие над рекой бакланы, а закат был такой оранжевый, что клювы выглядели как напалм. В углу стояла подпись Ленки.

Что случится, если Ленка придет домой и увидит шныряющее по квартире привидение? Как объяснить, что я прошел сквозь ядро, которое видело начало Вселенной? Прошел сквозь атмосферу и упал в российское озеро? Что я вернулся ради нее.

Третья комната была какая-то неопределенная. В одном углу лежал коврик для йоги и гантели, а в центре возвышался мольберт с незаконченной картиной на большом холсте. На новой картине было изображено ночное небо над Пльзенем. Одна звезда особенно яркая и заметная, с хвостом позади, намекающим на движение. Вот как Ленка представляла меня после отлета, гадая, какое из движущихся отражений в обширном мраке может быть ее Якубом.

А еще там был шкаф. Я открыл дверцы и нырнул в ее одежду, вдохнул знакомый аромат стирального порошка, а подмышки блузок еще хранили запах пота и дезодоранта с нотками абрикоса. Я зарылся лицом в ее одежду, и та начала падать, так что вскоре и я рухнул на пол, под груду тряпок, пока не стал задыхаться.

Последней оказалась кухня, где я уловил запах любимой Ленкиной еды – яичницы и ветчины, этой проклятой ветчины, и жареных грибов. Там стоял высокий барный стол, заваленный газетами за всю неделю. Неужели она до сих пор ищет статьи обо мне или пытается свыкнуться с новым миром, где меня нет? Над столом протянулась фотография в рамке – закат на хорватском побережье.

Я вернулся в кабинет, в самую первую комнату. Там не было ни моих фотографий, ни фотографий с нашей свадьбы. Я раздумывал, не порыться ли в шкафах – посмотреть, сохранились ли они или Ленка полностью избавилась от воспоминаний. Отсутствие фотографий меня не расстроит, но внесет ясность.

Я вышел из квартиры и прошелся по улице. Если я встану на колени и приложу ухо к тротуару, заговорит ли со мной Пльзень, расскажет ли, где искать? С закрытыми глазами я поворачивался во всех направлениях, выбрал одно наугад и пошел туда, зная, что буду прочесывать эти улицы день и ночь напролет, пока не найду Ленку.

Когда я шагнул вперед, от реки Радбуза донеслась тихая музыка. Увидев реку, я понял, что Ленка нарисовала баклана именно на этом берегу. Я оказался в историческом центре города, и музыка стала громче, передо мной появился огромный собор Святого Варфоломея. Вокруг ровными рядами тянулись ларьки и прилавки с едой, подготовленные к зимнему фестивалю. Группа цыган наигрывала свои умиротворяющие мелодии, к которым примешивалось шипение пара от пролитого на землю грога, шкворчание лука, а громче всего – хор голосов, объединенных языческой радостью праздника.

Я влился в людскую массу, продолжая поиски над головами. Ленка наверняка здесь, она так любит традиционные ритуалы, любит жизнь. Я купил чашку грога – доказательство, что я тоже местный и по-прежнему могу находиться среди себе подобных. Прошли часы, солнце начало клониться к закату, стало прохладнее, а я все кружил по площади. И тут чья-то рука выхватила кусок хлеба с козьим сыром со стола впереди. Все, кроме руки, было скрыто людьми. Я рванул сквозь толпу, видя только эти руки, которые так крепко запечатлелись в памяти. Они не были миражом.

Ленка. Ее прекрасные руки.

Она расплатилась с продавцом и повернулась ко мне спиной, накинутая на плечи зеленая кофта развевалась на ветру, словно королевская мантия. На мгновение кофта соскользнула с правого плеча, и от промелькнувшего клочка голой кожи меня охватило такое желание, что зашумело в голове. Я споткнулся, но все равно последовал за ней. Как лучше всего к ней приблизиться? Я не мог положить руку ей на плечо до того, как она меня увидит. Сначала она должна меня увидеть, узнать того человека, который так эгоистично ее покинул в погоне за собственными честолюбивыми планами, человека, который вернулся, хотя она уже начала новую жизнь и хочет попросить ее распрощаться со своим одиночеством и снова изменить всю свою жизнь ради него.

Ленка. Ее прекрасные руки, кожа ее плеч. Я до сих пор ее заслуживаю? Я ускорил шаг, пробиваясь сквозь толпу, и опередил Ленку, а потом развернулся в переулке, по которому она шла, и пошел навстречу. Теперь она была метрах в тридцати или в двадцати пяти. Но нас разделяло слишком много людей. В десяти метрах наши взгляды встретились. Впервые с тех пор, как я покинул Землю, я четко увидел Ленкино лицо. Такое умиротворенное. Я любил каждый ее вздох, каждый взгляд. Словно мир был ее творением, а она присматривала за ним, опустившись на землю в седьмой день, в день отдыха.