Ярослав Калфарж – Космонавт из Богемии (страница 41)

На следующий день я отправился в район Хомутов, в часе езды от Карловых Вар, и остановился перед церковью в Буковце, родном селе моей бабушки. Позади церкви на кладбище под ивой стоял бабушкин могильный камень. Она много рассказывала про это дерево – в детстве она его боялась, но, повзрослев, полюбила, и его силуэт превратился из жуткого в умиротворяющий, словно неясные очертания движущейся воды. Когда аппетит к больничному капустному супу – еще одному утешению девичьих лет – ослабел и нам пришла пора прощаться, она рассказала, как ей не хочется оставлять меня. Я спросил, что могу сделать, чем отплатить за безмерную любовь, которую она всю жизнь мне давала, и она попросила похоронить ее под этим проклятым деревом, если там найдется местечко.

Я опустился на колени у могилы и смахнул с гладкого камня темные ивовые сережки. Жаль, что я не мог развеять ее прах в космосе вместе с дедушкиным, но такова была ее воля. В конце жизни дед хотел стать пылью, чтобы все следы его тела исчезли, освободив душу. А бабушка заключила договор с природой. Она хотела, чтобы ее тело похоронили целым, хотела соединиться с почвой, деревом, воздухом и дождем. Мне было тяжело разделить их, но я знал, что если существует хоть капля вселенской справедливости, они уже вместе в другой жизни, другой реальности. Я оставался у могилы до поздней ночи, рассказывал бабушке про Гануша, ведь у нее было бы столько вопросов. В Карловы Вары я вернулся уже на рассвете.

Петр говорил, что мое выздоровление идет наилучшим образом. Я восстановил часть мышечной массы, хромота уменьшилась, и я даже время от времени спал целый вечер. Недели лечения подходили к концу, и я начал задавать доселе запретный вопрос.

– Где она?

– Всему свое время, – говорил Петр, – всему свое время, Якуб.

Во время последнего сеанса физиотерапии Валерия провела пальцами по моему шраму на ноге. Голос у этой пожилой женщины был такой низкий, будто она всю жизнь курила и пила водку, чтобы приглушить (или усилить?) свои желания. Ее рассказы были почти эротическими в отчаянном стремлении поведать всю правду без единого лишнего слова. Кроме нее со дня возвращения ко мне не прикасалась ни одна женщина. Она стала для моего тела воплощением Земли, и я чувствовал, что она может одновременно быть и матерью, и любовницей. Ее ногти щекотали шрам.

– Я полюбила ваше молчание, – сказала она. – Вы как пустой холст. Я могу вообразить на нем любую жизнь. Как будто вы – персонаж старой народной сказки.

Я поцеловал Валерию в щеку, она не возразила. Надев белье, штаны и рубашку, я, насвистывая, вышел из спа. С опозданием я понял, что это мелодия одной из песен Элвиса.

В последнее воскресенье в Карловых Варах я купил бутылку жидкого средства для стирки с отбеливателем и быстро опрокинул туда банку с горомпедом. Безумный свист поверг меня на колени, но я плотно держал крышку, пресекая попытки горомпеда вырваться на свободу. Бутылка потрескалась по краям, жидкость стала нагреваться. Я крепче сцепил пальцы, полный решимости не дать бутылке развалиться и мечтая утопить космического гада в субстанции, которую он не выносит. В конце концов бутылка взорвалась, разметав по всей комнате пластиковую шрапнель, оцарапавшую мне щеку. Все – кровать, ковер, потолок и мои вещи – покрылось жижей с ароматом горной свежести.

Я ощупывал стены в безуспешных поисках трупа, пока наконец не догадался посмотреть на рубашку и лицо и там, в бороде, нашел мельчайшие кусочки ног и частичку панциря. Горомпед раскололся пополам. Я плюнул на останки, бросил их в унитаз и смыл. Да, я насладился этим убийством, будь проклята наука. На секунду мои научные убеждения ослабли настолько, что я даже поверил, будто Гануш, довольно ухмыляясь, наблюдает за этим последним актом возмездия откуда-то из загробной жизни.

Я оставил горничной семь тысяч крон на чай. Убрать разруху от жидкой гранаты горомпеда будет непросто. В магазине внизу я купил коробку шоколадных конфет и написал «Для Валерии». Ее доброта была абсолютной. Всю жизнь она тепло принимала мужчин, женщин и детей с болью, острой или хронической, помогала людям, ожидающим смерти, людям, молившимся, чтобы их отчаяние как-то облегчилось, чтобы их выпустили из телесной тюрьмы, и Валерия осуществляла это своими руками, голосом, рассказами, решимостью найти хорошее в каждом слове и каждом движении ослабевшего сустава. Валерия являла собой неведомую силу, и оставлять ей шоколад казалось банальным и почти оскорбительным, но она не должна была пасть жертвой моего восхваления – идолопоклонство в своем роде тоже разновидность смерти.

Мы уехали перед рассветом. Петр предложил отнести вниз одолженные им вещи, но я отказался. Когда он открыл пассажирскую дверь своего «Ситроена», я указал на «Дукати» и застегнул шлем.

– Возвращаешься на Землю с шиком, – заметил он.

Я попросил Петра положить сумку с вещами в багажник. Мы завели двигатели, направляясь в Пльзень, где Петр отведет меня к Ленке. Я не ощущал ожидаемой радости. Конечно, я очень хотел увидеть Ленку, так сильно, что не мог усидеть на месте. Но наше воссоединение будет испорчено ее откровениями с доктором Куржаком. Всеми нанесенными мною обидами, включая необходимость пережить мою смерть, которая теперь будет аннулирована. Все, что касалось моего возвращения, и хорошее, и плохое, было чрезмерным, болезненным, беспрецедентным. Я не мог даже предположить, что́ она мне скажет и что́ я отвечу или даже как заговорю с ней через увеличивающийся разрыв вселенной между нами. Она была права. Я слишком изменился, чтобы чувствовать себя землянином. Хитросплетения человеческих эмоций казались непостижимыми, словами незнакомого языка. Я не мог ничего объяснить про свое путешествие, не мог объяснить, кто я теперь. Что выйдет из такого возвращения?

На дороге выхлоп «Дукати» сотрясал мои кости, наполнял кровь химией. Я попал под действие скорости, нарушил пределы, дозволенные человеческому телу. В космосе скорость выхода на орбиту маскировалась кораблем, но здесь физика ощущалась без всякой жалости. Вот она, моя среда обитания, планета, которой я правил железной рукой, планета, где я мог построить двигатель внутреннего сгорания и пару колес, что понесут меня на скорости в двести километров в час. Я чувствовал каждый толчок, каждое движение частиц воздуха, пытавшихся убраться с моей дороги. Зачем ехать куда-то еще? Мы уже столько здесь натворили.

Я гнал за Петром в миллиметре от его бампера. Нам нужно ехать быстрее. К Ленке. Домой. К жизни.

Ленка П.: Становится только хуже.

Куржак: Продолжайте.

Ленка П.: Я все думаю о выкидыше, который был несколько лет назад. Я даже не хотела ребенка, тогда еще не хотела. И однажды просто занималась на беговой дорожке и вдруг увидела повсюду кровь – на ногах, на ленте дорожки. Несколько недель после этого Якуб целыми днями торчал на работе. Заглядывал домой, только чтобы переодеться, и бросал на меня взгляд, как будто делает мне одолжение, оставив в покое, как будто все случившееся – его вина. После этого жизнь уже так и не стала прежней. У нас были и хорошие дни, например, как-то раз мы вместе забрались на башню с курантами, и я почти почувствовала, что мы снова превратились в тех влюбленных детей. Но на самом деле не превратились. Якуб считал, что все нормально, но мы что-то потеряли.

Куржак: Думаете, он предпочел забвение?

Ленка П.: Якуб умен. Гениален. Но никогда не понимал, сколько для этого нужно труда. Всегда думал, что вот мы влюбились, у нас была своя история и этого хватит до конца жизни. Не то чтобы он не хотел работать над отношениями. Но он считает, будто достаточно его присутствия. Свои исследования он ставит на первое место, вкладывается во что угодно, только не в нас. А когда дело доходит до нас, он думает, будто брак можно поддерживать ностальгией и физическим присутствием. И скрепить ребенком.

Куржак: Звучит так, словно вы уже приняли решение.

Ленка П.: Ну, я задавалась такими вопросами. Что было бы, если бы Якуб не согласился лететь? Продержались бы мы дольше? Как я его встречу, когда он вернется домой? Конечно, мне хотелось бы почувствовать его тело рядом с моим, ведь я люблю Якуба, но мне хочется и наорать на него, отдубасить по голове.

Куржак: Может, если бы он не улетел, вас ничто не подтолкнуло бы к этим мыслям. Вы продолжали бы жить вместе, день за днем, не бередя проблемы, которые делают вас несчастной.

Ленка П.: Но это случилось. И теперь мне нужно решить, как жить дальше.

Куржак: И?

Ленка П.: Я хочу подолгу гулять, и чтобы никто ничего от меня не ждал. Хочу стать невидимкой. В наше время Итака не рассчитывает, что Пенелопа просто будет ждать. Она сядет на собственный корабль и тоже поплывет на войну. Неужели так ужасно, что она хочет жить своей жизнью?

Куржак: Вовсе нет.

Ленка П.: Я люблю его. Но не представляю нашего совместного будущего. Мы уже его потеряли.

Куржак: Люди склонны к переменам, это в порядке вещей. Можно любить кого-то, но все равно его покинуть.

Ленка П.: Я все думаю о его таком милом лице. Его голосе. Как он будет звучать, когда я все это скажу.

Куржак: Подождите до его возвращения. Как вам такой вариант?

Ленка П.: Я должна уехать уже сейчас. Покинуть Прагу, подальше от этих людей, которые беспрерывно звонят, пишут имейлы и фотографируют без спроса. Как будто я сделала нечто особенное, и меня никак не оставят в покое.